Joseph Brodsky. I entered a cage...

I entered a cage in place of a wild beast,
with a nail I branded my nick and sentence in barracks,
played roulette, lived by the sea at ease,
dined with a hell-knows-what, tail-coated parrot.
I climbed glaciers, viewed the world from above,
twice I was ripped apart, and thrice I drowned.
I abandoned the country I used to love.
Those who dumped me could populate a town.
I roamed the steppe, which remembered the Huns’ war cries
I wore tattered clothes, once again in fashion,
covered barns with tar paper and sowed rye;
only dry water wasn’t in my drinking ration.
Dreams released barrel pupils of prison guards,
the stale bread of exile was my scanty chow.
I allowed all sounds but howl to my vocal cords;
turned to whisper. I'm forty now.
What to say of my life? It was long enough.
Only sorrow should I call my sister.
But before my mouth with clay they stuff,
It’s only gratitude that my lips will whisper.

(from Russian)


Иосиф Бродский

Я ВХОДИЛ ВМЕСТО ДИКОГО ЗВЕРЯ В КЛЕТКУ...

Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность