прекрасные лица часть 9

магдал не знал ни страсти, ни вожделения, ни любви
к женщине. женщина была его роком, его приговором,
его ненасытным исчезновением.

магдал робко ронял свои ветвИ,
робко прибывал в соты почвы,
твердо он стоял на своих ногах,
как бы уравновешивая себя неимущим светом.

магдал был робок, он не знал
ни наглости, ни хамства, ни дерзости.
но он подозревал, что в твердых кудрях огня -
там север поет, засыпая,
там пучина смирения обнажает свое гремучее тело.
тело он знал, свое тело,
свои глаза и брови, что возвышались,
как замки, над глазами.
день кончался в лишае,
и буря пришла ,чтобы говорить, чтобы прославлять
единство настоящего времени.

вот он, безумный ветер, зачинающий свой вихрь
в ничто. клад его - его рожа, его дремучая рожа.
он плещет щедро своими богатствами,
он падает на голову бессловесной болью,
в которой каждая кроха собрана воедино.

магдал не знал любви, но любовь -
она сильнее его, сильнее всего его нутра.
кроткие овцы паслись, собирая свое время в кулак.
кроткие звуки озаряли восток,
и море играло своими бестелесными волнами.
волны воздвигались, как подвиг,
как время стези. магдал падал
в оттаявшее хладнокровие,
в смерть ада он падал своими голубыми глазами.
север приходил к нему в виде холодного ветра,
и он убаюкивал магдала, он даровал ему тишину и забвение.
забвение гор - оно отшатывалось от настоящего,
и твердые губы собирались в ничто,
и светлое марево теребило душу.
в воск свечи уходили грезы,
в великую даму вперивался взгляд,
в великое созерцание входили неимущие силы.
тьма господствовала,
там, наименовании излишка.
все было излишне - и черная земля,
и черное небо, и черный голос, что громыхал над всем,
что есть. голос приходил медленно,
и впопыхах забывал свое сердце в небе.
небо магдала - это небо надежд.
он хотел взлететь, но потом передумал, ведь он не птица.
он хотел ползать, но он воздержался, ведь он не червь.
он хотел скакать, но он воздержался, ведь он не козел.
он мог придумывать себе тысячи имен,
и каждое подходило так, как будто было дано с рождения.

нынешнее терзало его своими словами,
своими буквами испещренными.
в страдании он видел слово, много слов,
много одиноких слов. 
в страдании было много цветов -
много прекрасных цветов.

цветы росли из глубины, и из глубины взывали.
цветы порождали всю суть, все явление,
все понимание. в цветах росли другие цветы -
дикие, невозделанные, первозданные.
к этим цветам магдал и обратился, чтобы
забыть свою пургу, свою муку забыть и наименовать,
наименовать и забыть ее имя.
мука должна быть нейтрализована,
она должна была войти в север.
так из глубины росли губы,
и целовали эту глубину.
глубина росла из высоты,
с небес спускался океан и его впадины.
на глубине океаны мелькали птицы и люди,
цветы и деревья.
океан рос, как бы подчиняя себе настоящее.
настоящее заключало в себе мановение сердца,
каждый каприз, оно само было безумным капризом.
отделяясь от настоящего,
ты мгновенно становился бредящим,
самоуверенным, действенным.
настоящее растворяло действие и поступок.
оно было событием,
и все из него исходило,
все в него проникало и все в нем растворялось.
меч, меч зари вспыхнул металлическим светом,
и горы собрали свои подаяния.
волхвы пришли,
пришли волхвы покориться созиданию,
поклониться тайне творения.

магдал не знал что такое творение и что значит творить.

творение изгибалось, словно радуга,
и он проникал в нее, и уста его рекли истину.
небесная язва открылась в груди и он возопил,
теряя рассудок. мачты кораблей уже были близки,
он прыгнул на одну и поплыл. океан  принял его
как свое дитя.
детище земли, он стал самородком воды,
он родился из нее, из этой пенной волны, из пенного прибоя.
искореженная вода, переходящая сама в себя,
ее напевы и переклички,
ее сумеречные заклинания
и судорожные возникновения будоражили магдала,
перед ним будто открылся бесконечный простор действия.
там, вдалеке, он плыл на грани мечты и рождения,
на грани счастья и отчаяния.
он проникал в мельчайшие капли света,
и хрустальная вода целовала его грудь.
ликуя, он падал, падал как сокол на добычу,
и горние имена отразились в его взгляде.

горя в своем возникновении,
он невольно прильнул к настоящему,
обнял его, поцеловал. настоящее
было его кладом, его сокровищем,
его единственной любовью, его экстазом,
переходящим в полное растворение в мгновении. 
так он ликовал в стихии,
стихия его благодарила своими щедрыми руками,
своим плодородным лоном.
океан постепенно стал нишей,
чердаком, кельей, в которой магдал,
монах из монахов, скрылся от
чуждого, от непонятного,
он непостигнутого.
непонятное было червем,
что терзал его душу,
непонятное было его абсурдом,
его казнью, его идеалом.
из глубины оно приходило,
чтобы выклевывать каждый день заново
отрастающую печень магдала.
в каморке он лепетал сквозь тьму,
пел сквозь забвение, горел вопреки тьме.
страдала от его присутствия,
она хныкала и стонала,
ведь он был сильнее ее.
тьма, непонятное, оно, присутствие -
вот то, что было бесконечной загадкой для магдала.
он не понимал: почему я здесь, почему я есть,
почему бы мне и не быть.
его присутствие было противоречием в его уме,
оно было вопросом, оно было вопрошанием на грани
полного неведения.
если привязать присутствие к какому-то наслаждению или
смыслу, все еще как-то станет понятнее,
но абстрагируясь от всего этого, он обретал тишину,
где нет ни да, ни нет, ни света, ни тьмы, ни добра,
ни зла. все как-то было слитно и неотделимо друг от друга.
и он, и чердак, в котором он прилег отдохнуть,
и забвение, что терзало его душу, и блеклый пейзаж за окном,
все слилось в одно целое, и не было возможности
как-то отделиться от этого единства.
единство говорило в нем своими синими глазами,
своими крючковатыми пальцами,
своими отрешенными словами.

слова эти выросли и стали ходить,
и ушли прочь в поисках отрешенности.
ведь в единстве не было ни я, ни ты,
в нем было только присутствие,
которое трудно отделить от неприсутствия.
они боролись  друг с другом,
созерцание боролось с присутствием,
с пониманием,
с осознанием.
на какой-то миг магдал потерялся, чтобы обрести
себя вновь, в новом свете, в новом заклятии,
в новых вишнях и радугах,
в новых ночах и звездах.
звездное небо говорило, что-то говорило, но он
не слышал. необъятное пространство поглотило его
и он не нашел в нем себе места.
небосвод был слишком обширен,
мириады звезд сияли ярким светом,
претендуя заменить собою всю мыслимую
и немыслимую бесконечность.
небо вот-вот должно было раздавить его своим величием.
но отразившись  в магдале, оно вернулось само к себе.
он остался нетронутым, он остался самим собой.

рождение было пределом его,
он не мог видеть как что-то возникает,
из смерти появляется и становится чем-то отличным от смерти.
как из смерти стать не смертью? как стать чем-то и кем-то, будучи никем и ничем?
смерть прорастала из тишины, она поглощала его взгляд,
она вырастала из его объятий.
она была его женой, пускай на миг, но она была его возлюбленной.
ничто так его не пленило, как смерть, как бесследное исчезновение.
так в его взгляде родилось исчезновение,
так в его сердце закрался страх себя потерять,
так в его сердце закралось сомнение - а есть ли вообще бесследное исчезновение.
радуга пленила его экстаз, его черные глаза открылись, чтобы поглотить прах.
прах к праху. прах вошел в него как шелковая нить,
и эта нить блеснула в пустоте, пронзая все существующее.
гордый взгляд льда опустошил тепло в груди,
и мертвый тлен блеснул своим отчаянным оком.
титаны забирали свои тела с поля боя,
боги же никогда не умирали.
умирало желание, умирало присутствие,
умирала радость, отданная на попрание.

так из гордого востока родилась улыбка магдала,
так он научился быть равнодушным к пожару,
равнодушным к наводнению ,равнодушным к урагану,
равнодушным к пестрым материям весен,
и рыбам, что погибают тихим молебном во тьме.
равнодушие к рассекающим волны мгновениям повеяло
из его присутствия, и он утихомирился,
поглощая свое естество.