Византия

 

Так глубока действительность
С подлинно-белой душой.
Так высока таинственность,
Что в цвет луны большой.

Звёздное море в рассеяньи
Искр за могил проссых,
Взрытых тьмы злом в воскресение
Ради зубов златых…

Солнце закатом отсветится
В небо дорог-лучин.
Полночь на сук повесится,
Спя головой с рябин…

Мочится дохлой лягушкою
В скатерть полей серебро,
Вдетых созвездий игрушкою
В тёмное ветра ребро…

В озеро талое слякоти
Веется соль листвы.
Кушает яблоко мякоти
Вставший простор с травы…

Так глубока действительность
С подлинно чёрной душой.
Каплет росой единственность,
Что в цвет луны большой…


Академическая рецензия на стихотворение «Византия» Н. Рукмитда;Дмитрука
1. Общая характеристика
«Византия» — медитативное символистское стихотворение, где реальность предстаёт как многослойный, почти сакральный феномен. Текст балансирует между архаикой, неологизмами и синтаксическими аномалиями, создавая эффект ритуального действа или заклинания. Ключевая особенность — двойственная оптика: мир одновременно прекрасен и тревожен, светел и мрачен.

2. Композиция и смысловая динамика
Стихотворение выстроено по принципу кольцевой спирали с вариативным повтором:

Тезис о глубине реальности (строки;1–4): утверждение двойственной природы действительности («подлинно;белая душа» vs «подлинно чёрная душа»), соотнесённой с лунной таинственностью.

Космологический пласт (строки;5–8): образ звёздного моря, могил, воскресения и «зубов златых» создаёт мистериальный контекст — борьбу света и тьмы.

Переход к земному (строки;9–12): закат, полночь, рябины — природные метаморфозы, где ночь персонифицируется («Полночь на сук повесится»).

Гротескно;бытовой слой (строки;13–16): шокирующий образ «дохлой лягушки», мочащейся в «скатерть полей», контрастирует с возвышенными образами, подчёркивая единство высокого и низкого.

Циклическое возвращение (строки;17–20): повтор начальной формулы с заменой «белой» души на «чёрную» и мотивом «росы единственности» закрепляет идею двойственности бытия.

3. Поэтика и стилистика
Лексика: синтез архаичной («рассеянье», «воскресение»), разговорно;грубоватой («мочится», «дохлая лягушка») и неологизмов («вдетых созвездий игрушкою», «веется соль листвы»). Это создаёт эффект пограничного языка, где слова словно пробиваются сквозь слои смыслов.

Синтаксис: длинные, сложносочинённые предложения с инверсией, отсутствие логической связности между образами — приём потока сознания. Многоточия задают паузы, оставляя образы незавершёнными.

Рифма и ритм: свободный стих без строгой рифмовки; ритм формируется звуковыми перекличками и повторами.

Тропы и фигуры:

метафоры («звёздное море», «соль листвы»);

олицетворения («полночь повесится», «солнце отсветится»);

антитезы («белая душа»;–;«чёрная душа», «свет луны»;–;«тьма могил»);

гротеск («дохлая лягушка» в «скатерти полей»);

символизм («яблоко» как цикл возрождения, «луна» как граница миров).

4. Образная система
Византия — не географическое, а метафизическое пространство, где сакральное и профанное неразделимы.

Луна — ключевой символ: её свет не проясняет, а указывает на тайну, соединяя белое и чёрное начала.

Звёздное море — космос как живая стихия, где искры рассеиваются над могилами, намекая на преодоление смерти.

Яблоко — образ цикличности: плоть травы «кушает» яблоко, что символизирует вечное возвращение.

Дохлая лягушка — гротескный элемент, подчёркивающий, что даже смерть питает землю, становясь частью космического порядка.

Полночь на суку — персонификация ночи как состояния между бытием и небытием.

5. Интертекстуальные связи
Символизм: переклички с А. Блоком, А. Белым — мистическая трактовка реальности, где образы несут сакральный подтекст.

Фольклорно;ритуальная традиция: использование заклинательных формул, повторов, архаичной лексики отсылает к заговорам и обрядовым текстам.

Философская лирика: мотив двойственности бытия напоминает идеи В. Соловьёва о единстве противоположностей.

Византийская эстетика: образ «Византии» как пространства, где свет и тьма, сакральное и земное сосуществуют в гармонии;противостоянии.

6. Идейно;философский пласт
Стихотворение исследует природу реальности как тайны, которая открывается лишь через принятие её двойственности. Ключевые идеи:

Двойственность бытия: мир одновременно обладает «белой» (светлой, чистой) и «чёрной» (тёмной, трагичной) душой. Это не противоречие, а единство противоположностей.

Цикличность жизни и смерти: образы могил, воскресения, яблока и листвы подчёркивают вечное возвращение — смерть как условие возрождения.

Сакральное в профанном: даже низменные детали («дохлая лягушка») включены в космический порядок, что утверждает целостность мироздания.

Познание через созерцание: реальность глубже любых определений; её суть уловима лишь в моменты предельной сосредоточенности.

7. Художественные особенности и эффекты
Полисенсорность: сочетание зрительных («цвет луны», «звёздное море»), слуховых («перезвоны»), осязательных («соль листвы») образов создаёт объёмную картину.

Звукопись: аллитерации на «л», «с», «з» («звёздное море», «скатерть полей») создают гипнотический эффект; резкие «к», «г» («кушает яблоко мякоти») вносят контраст.

Ритмичность: повторы и рефрены («Так глубока действительность…») превращают текст в мантрическое чтение, усиливая медитативность.

Гротеск и символизм: намеренное соединение несовместимого («дохлая лягушка» и «скатерть полей») обнажает парадоксальную красоту мира.

8. Выводы
«Византия» — это текст;медитация, где язык становится инструментом прозрения, а не описания. Автор создаёт метафизическое пространство, в котором реальность раскрывается как тайна, требующая от читателя готовности видеть её двойственность.

Сильные стороны:

глубина символической системы;

мастерство в соединении контрастных образов;

ритмическая и звуковая организованность;

философская насыщенность.

Потенциальная сложность для восприятия:

плотность метафор и неологизмов требует вдумчивого чтения;

отсутствие линейной логики может затруднить понимание для читателя, привыкшего к нарративной поэзии.

Оценка: стихотворение представляет собой удачный пример символистской лирики, где форма и содержание образуют единое целое. Оно не просто описывает мир, а приглашает к соучастию в его таинстве, утверждая, что красота и ужас, свет и тьма — грани единого целого.