Чешу я

Воротник поднят,
Пётр Неглинку огибает,
Коренными Яву мнёт.
Роговые пуговицы плаща
Четырьмя дырками подмечают на
Скатерти стола поданный парной осётр.
В ресторане "Савельев. Сыновья",
Кончив дня дела, за ужином чета,
Их два дитя ковыряют рыбине, недавно бывшей в глубине,
Кашичные желе-глаза.
Петру не по себе.
Как по утру,
Когда пятерня
Пегая выгребает на щеке
Кольчугу седую,
Чешую...
Здесь зависть к рыбине, к её понятному концу.
Столешников взорвался от фонарных ламп,
И собственное детство:
"Пап, ну Пап!
В Африке людей едят?
Фу, ужасно, зверство!
А где-то ходят вверх-
-Тормашками, совсем не спят,
И есть наш Бог, а есть Аллах?.."
Губа закушена,
Пробита стёсанным крюком,
Всё та же мысль, страх Петра:
"Крах неизбежен был с тех пор,
Уже тогда..."
И до обдуманного шага
Убережёт сестра отчаянья -- надежда, --
Паскуда: пять килограмм за полрубля, --
И Ява, остров дыма, и рваный воротник плаща, и мрамор
парапетов, и всхлипы заготовок для поэтов, проклятая суета площадная, парадная одежда слуг слуг, и завтрашний рабочий плуг переводчика, полёт
Подбитого с одного непонятного на другой непонятный язык -- это сбережёт.
Но рыбья голова в мусорном ведре ресторана "Савельев. Сыновья".