26. 07. 2021 Венценосный журавль

Случалось ли вам увидеть что-то настолько прекрасное, что ещё долго потом вас не оставляло ощущение нереальности увиденного?
В этой части зоопарка разместилось несколько видов птиц, и каждый из них оставил о себе особенное впечатление.
* * *
Сутулые грифы и белоголовые сипы сбились в кучу в правой части вольеры. Оказалось, что причиной этому стали служители зоопарка, взявшиеся за починку то ли водопровода, то ли небольшого бассейна и собравшиеся с инструментами вокруг него в центре клетки. А над ними нависали реалистично выполненные скалы с устроенными там и сям нишами для удобного гнездования птичьих пар. Графитные мрачные стены украшали лишь белые потёки помёта да чахлые кустики искусственной растительности.
Крупные птицы, сложив огромные, бесполезные сейчас крылья, безмолвно сидели, настороженно вытянув облезлые шеи в пуховых воротниках, похожих на облетевшее, истасканное боа престарелой певички из дешёвого кабаре. Их было на удивление много: несколько пар грифов и две или три пары сипов. Они сидели, сбившись в неожиданную кучу в принципе не живущих стаями птиц, и внимательно следили за посетителями зоопарка. Посетители же, на радостях прибежавшие к близко сидящим от крупных ячеек сетки «птичкам», с разбегу останавливались, наткнувшись на мрачные взгляды падальщиков. Люди начинали щёлкать фотоаппаратами и телефонами, постепенно сбившись в такую же кучку, как и суровые пернатые, пока улыбки не покинули их лица, и на лице не возникло такое же настороженное и мрачновато-недоуменное выражение, что и у птиц по ту сторону решётки.
Птицы молча смотрели на людей. Люди молча смотрели на птиц. Каждая из сторон застыла в немом вопросе и чего-то ждала.
Наконец какой-то сип, насмотревшись вдоволь, тряхнул белой головой, хрипло каркнул, словно подавившись, вытянул изогнутую шею и отрыгнул белёсый склизлый комок чего-то. Толпа у клетки охнула, вздрогнула, отмерла и стала расходиться.
* * *
Скандал. Вот что там происходило – самый настоящий скандал. Чем ближе я подходила к бегемотнику, тем явственнее становился шум разгоревшегося в непосредственной близости скандала. Если честно, я грешила на уток и гусей, но доносящиеся крики казались слишком громкими, слишком южными, по-нездешнему несдержанными.
Орали и скандалили во всю свою изящную глотку розовые фламинго. Да-да, те самые, которые «дитя заката». Правда, были они все сплошь белыми и то ли вместе с краской растеряли всё своё мнимое изящество, то ли его у них отродясь не было, но крик, шум и гам стоял такой, что я поняла: выражение «птичий базар» родилось не на пустом месте.
Фламинго вытягивали выгнутые шеи, скрещивали их, щёлкали по клювам друг друга, и всё это непрерывно гогоча, процеживая водицу этими же самыми клювами и переступая с ноги на ногу на специально созданном для них мелководье. Их гвалт и разборки перекрывал даже грохот тяжёлых товарняков и свист стремительных электричек, проходящих по соседствующей с зоопарком железной дороге.
А в стороне, в гордом одиночестве, плавал по бассейну бегемота жёлтый огарь. Почему, зачем из всех водоёмов зоопарка он выбрал именно этот, таящий в мутно-зелёных непроглядных водах огромное тучное тело бегемотихи? Бегемотиха всплывала время от времени, тогда показывались её маленькие круглые ушки, отфыркивали воду ноздри с нежно-розовым исподом стенок. А лоснящееся серо-зелёное тело неожиданно плавно, без звуков и брызг подводной лодкой вновь уходило под воду – бороздить просторы не такого уж большого бассейна. Но делала она это так осторожно, с такой природной грацией, что поверхность воды оставалась абсолютно неподвижной, и совершенно невозможно было угадать, где вынырнет она в следующий раз.
А гордый огарь плавал непобедимым корветом, и ни разу путь его не пересёкся с путями гигантского тела – с хозяйкой облюбованного им водоёма.
* * *
Но вот мне наскучило слушать гвалт неугомонных фламинго, и я пошла дальше, в сторону манящего меня львятника. И, вопреки указателям, повернув налево, а не направо, я и увидела их.
Каждое из серых пёрышек, покрывавших вытянутые шеи и грудки, отливало жемчугом и казалось таким ярким, таким графичным, будто его обвели тончайшим чёрным или белым линером. Жемчужно-серый переходил в графитовый, нежно-белый, золотистый и коричневый – цвет перьев на крыльях и хвосте с непостижимым совершенством сочетался и перетекал один в другой. А на аккуратных головках птиц, поверх чёрной шапочки-таблетки, золотистым распущенным цветком возвышался полукруглый венец. И только красные пятнышки под клювом и над глазами подчёркивали неброские, но насыщенные краски остального оперения.
Они оказались дивом дивным – с их строгой, элегантной, гордой красотой. Словно только что вышли в нарядах от величайшего, непревзойдённого модельера, имя которому – природа. И причудливая восточная красота павлинов показалась рядом с ними избыточной и дешёвой. Я замерла, очарованная, и долго любовалась изящными журавлиными головками, чёрными бусинами глаз, покачивающимися тонкими перьями венцов и до сих пор вспоминаю их нежданную прелесть, явленную мне на самой окраине зверинца, в незаметной, густо заросшей высокой травой вольере под стук проезжающего на насыпи поезда дальнего следования.