Жили-были

По рыбьи говорил Сварог с Панасием и Нараяной. Выбрал их из всех сидевших в лодке и возвестил: «Подъяты будете. Соидете к нижнему миру и возойдёте к вышнему.»   

- Поди, крыжень в сеть попал, -  тяжко тянулась сеть.
Косившие траву на берегу старики от удивления обомлели: «Конями вытягивать придётся».
Берегов вдруг стало не видно, хоть озеро Щимячье от берега до берега всего-то семнадцать саженей.
Сеть однако  подалась, явив огромного золотого линя, водившего золотым хвостом, и шевелившего ртом, словно выговаривая кому-то.
- Тяните, не-то уйдёт! - но линь  сам перевалился в лодку - толстый, с пол пуда, с серебряной казачьей серьгой на правом плавнике. 
 
- Знатный атаман к нам пожаловал! – рассмеялись ребята.
- Годится на уху!
- Отпустим! - Крикнул Нараяна, но те, что сидели возле Панаса сграбастали рыбу и пустили в мешок, тянувшийся за лодкой на верёвке.
Дивились сколь велик  линь-то.
Но более в этот раз не поймали ничего.

Мало ли почему не ловится рыба. Не всё-ж девкам - жар, а парням – пар.

Кренилась лодка под тяжестью восьмерых друзей, а тут вдруг встала ровно и пошла по кругу. Куль с рыбой отвязался и утонул, хоть и подвязан был крепко. 

Щимячье, Плетёное, Совиное и Круглое озёра окружали  деревеньку Пулесть, что в дубраве на пеньках стояла. Озёра и ныне там, а деревни давно нет.

Плетнями опоясанная, петушиным кукареканьем пробуждаемая, огненными заговорами оберегаемая Пулесть, сообразно всем русским деревням слухами была полна.

Мать Панасия и Нараяны, услышав о говоруне озёрном, забеспокоилась и побежала к ведуну Трофиму.

- Слыхом слышал, - голосом мерным и тихим отвечал Трофим,
- «Охась» – голос тот. Вещий голос от кормящего нас Сварога отца. Прянул голос к сыновьям твоим и быть им сварожьими торопарями, - молвил и замолчал.

Силой ярой волховской одарил Сварог отроков и открылось им понимание всего. Око  открылось у Панасия и дар всеведения – у Нараяны. Открылся у обоих ум – «манас», прозванный «Олонецким манасом» в память о прадеде Олонее, основателе стольного Олонца.
Болезни  и старость отпрянули от них. Жили-были сто лет, словно молодые.

Длятся века на земной тверди, а в мире предвечном – на сугреве солнца – свастхи, время остановилось и живут там, тлена не зная, пращуры наши.

Табуны лошадей и стада коров не пасли подле озёр, дабы не затоптали  покосы. Травы вдоль берегов косили много.
Зарево только зачинается, а уж все в лугах и пока не смеркнется с травой возятся. К зиме сено заготовят и строить дома зачнут по-летнему и по-зимнему.
По-зимнему в хват брёвна катают, а по-летнему – в кадь кладут. Брёвна зимние в три охвата, а летние – в один.
Мерно зима входит в весну, весна – в лето, лето – в осень, а с осени до зимы всего один шаг – «суледень» месяц – тот же, что и май весной, с оттепелями и заморозками.

Красна зима узором морозным и снежным инеем. Весело зимой. Празднично.

Дурга с Шивой лютуют, но народ их не боится. У Шивы с Дургой три месяца зимних и один – осенний.

С марта по октябрь Вишну отец правит и люди его почитают. Глас у Вишну зычно-грозовой, облаком дождевым налетает и землю водой кропит. Правит он урожай и долы разноцветно украшает.

Синь неба вливается в озёра и красотой их наполняет. Медленная вода в озёрах, тяжёлая, думная. Столько в озёрной воде памяти и длинна эта память.
 Кошеная и не кошеная трава по краям, челноки с ловцами рыбы и с сеном, крикливые утки и цапли, лошади, коровы, лоси, вепри, кулички и глухари. Вечерние и утренние зори, скарб, собранный на берегу для переправы, длинные зимние ночи и тьма ледяная. Лодьи разбойников и ушкуи свеев, сюда входившие для отдыха после похода. Мечи свои мыли в воде после битв воины. Тихо и громко говорили, и пели селяне, жившие в деревне Пулесть.

Около воды остановись и слейся с ней, поймёшь силу и дух её, медленную её память. Глаз от воды не отводи, слух обостряет вода и память пробуждает. Слово, от воды исходящее, слушают птицы и дивно поют, пересказывая думы водяные.
Малое естество – птицы, а сколь много значит их щебет. Без птичьего пения лес пуст, тишина лесная неотделима от птичьих голосов.

Крадётся вечер, за ним – ночь, а утро разливается светом и солнечной радостью.

Белохвостый орёл слетел с дуба, пал на зелёный луг, подпрыгнул и снова взлетел, держа в когтях длинноухого зайчишку со слезящимися от испуга глазами.

- Правильно ли он поступил, что бросил в орла палкой, и тот выпустил зайца – думал Нараяна, поднимая палку и уходя с места боя.

Дивно сидел белохвостый орёл на ветке дубовой, сам под стать дубу – великан: Крылья в две сажени и хвост – с дворовую метлу, пего-рыжий с белыми отторочинами. Широкие крылья и длинный хвост, прямой взор и гордая стать.
Сидел и не улетал, вымеряя, выжидая, следя. Когти, сцеплённые с ветвью дубовой, рисованное оперение, зелёные очи, сквозь траву взирающие на добычу.
 
Крик зайца и невозмутимость орла – вот закон лесного бытия. Всё звериное естество противно человеку. Сам же человек истязает себе подобных и не замечает этого.

Дивья вода в озере Щимячьем. Щимяка – то же, что щука. Щучье, стало быть, озеро.
Рыба по утрам и вечерам играет, вода кипит, бурлит, качая кувшинки и ряску у берегов.
Родится в нём рыба не простая – журистая, особенное рыбное сословие, проказливое, изворотливое, хитрое.

Дойти до озера всякий сможет, а отойти не просто, не отпускает. А отойдя, думать о нём будешь и стремиться снова к нему попасть.
Место памятное, красотой приметное, дивное место. Волховское и диковатое, обнесено дубами и ольхой.
Корнями выступают деревья в воду и взойти из лодки на берег можно только по ним, держась за ветви, к воде склонённые.
Чинно стоит бор. Ухнет филин в тишине, да скрипнет дерево.
Сонным светом - серпиевым огнём взыграет дивья вода над ряской прибрежной, и отразится свет в оке лесном, чудьем оке - тороповой пряди, тремя лучами соединится на калиновом мосточке и взойдёт на ракитовый шесток.
Куда вода влечёт – туда руда течёт. Руда – кровь. Кровь за сильной водой  устремляется. Про это знали целители и в воде исцеляли сомлевших от хвори. Силу воды познают по серпиеву огню.

Силой дышит озеро - живое огненное естество, облечённое в водяную плоть. Костей и жил у него нет, но подобие им – коренья древесные вьющиеся по берегам. Дивное место. Окно, в мир иной открытое.

Как узришь «Серпиев огнь» над ряской водной, знай – ты в капище. Тут могилки сошедших в персть земную сродников твоих. Память вода сохранила.

«Серпиев огнь» могут видеть: усердно смотрящие, прямо смотрящие и вдаль смотрящие. То – из «Велесовых книг» премудрость. Всяк додумывает сам.

Стан здесь был когда-то и жили возле сего окна вселенной двенадцать семей. Пулестью прозывалось селение. Пулесть на языке схоросвасто означало «выход» - выход к «самодолу» - потустороннему миру, откуда все приходят в мир земной.

Пулесть стояла меж озёрами Щимячьим и речкой Простью, собиравшей воду со всего полесья, дубравами покрытого и родниками заветными щедро наделённого.

Мелка Прость, но не пересыхает никогда. Извивается и теребит луга и рощи дубовые, то извивами частыми и рукавами тупиковыми, то – выписывает дуги длинные и ровные, пишет вязь узелковую о самонароде, поселившемся в этих местах в незапамятные времена.
Курень, прозванный Пулестью, возник здесь под началом атамана Следи, за ним был атаман Родион, после него – Ослябя и последний атаман, правивший всей Русью до её исхода – Антип Ратов.

Здесь родилась присказка про молочные реки, кисельные берега. Отсюда расходились былины и сказки по всем городам и весям. Здесь писали веды и листы их огнепально не исчезли, а «тороповой решью» хранимы в хрониках акаши, ждут своего часа.

Огонь вед воспламенит сознание и человек подъемлет неведомое прежде. Сказ про это - в былинах о Вольге Всеславиче и витязе Микуле Селяниновиче.

Старорусские предания все о будущем. Всеяро возникнет оно из настоящего, а настоящее приходит из прошлого. Всё повторяется и исходит из Дона, вечно отстоящего от нас, но неразрывно соединённого с нами.

Доном  именуются Правь и Славь, сквозящие в каждой высокой мысли. Доном величали истое праведное. Доном замешано всё истинно справедливое и честное в людской чаше бытия.

Сивый означает тёмный. Сивое время – тёмное время, безвременье для праведного народа. Сивые века уйдут и наступят светлые века. Веды говорят об этом. Ложь не устоит под светом Прави.

Тускло горела лучина, пламя колыхалось от воздуха, идущего в открытую дверь из сеней. Сокол приручённый сидел на колобсе – жёрдочке в углу избы и взирая на своё отражение в бадье с водой, колдил – щебетал на своём соколином языке.
Иста - имя сокола, принятого в дом птенцом неоперившимся. Иста то же, что молоста - клюв крючком.
Сокол – не ястреб, может жить в неволе и ладить с домашними. Клониться никому не будет, но и пугать никого не станет, тихий, смирный, чуткий, умный. 

Полноводное течение Прости в апреле мае приносит много валежника, ставит заторы и вода разливается на вёрсты. С лодок только можно войти в дом. В лодках и плавали по нуждам своим, по залитой тропе меж вековых дубов и лип.
Креша – тропиночка лесная, уводившая от Пулести в Олонец, становилась водной дорогой и по ней, едва разминаясь, плыли в обе стороны на своих долблёных лодочках к кумовьям и сватам в гости с подарками и разной снедью, дабы укрепить родство и знаменовать дружеское расположение.

Кануло в лету то время, нет никого в дубраве, но «дивья вода» силу не утратила и дума её вековечная в глыби озёр пребывает.

Начнёшь плутать в лесу, а она и выведет из чащи на просеку древнюю, на дорогу забытую, не проезжую, заваленную валежником и заросшую травой по пояс. Встанешь на той дороге и легко сделается душе, словно книгу голубиную открыл на странице про «дивью воду», про синь небесную, прянувшую в озёра глубокие и чистые.

Стронешься с места, а ноги сами ведут и выводят к логу привольному с озером заповедным. Тканное, писанное полотно открывается, предстаёт чудное, будто врезанное в пейзаж, лико водяное открытое и доброе.

Живое озеро, пряное, дивья вода солоноватая, прозрачная, не вода, а кемь заповедная – душа у неё есть. Кемь заповедная – смыслённое естество, прячущееся в глубине лесной.
Кемь обязательно проявит свой нрав и выйдет навстречу к тому, кто её позовёт. Прячется, но вызов принимает и глядит с чем ты пришёл.

Думы привели меня сюда и отозвалось озеро, приняло и открылось.

На Кумани – урочище камышовом, по коему Простюшка течёт есть гнездовье орлиное, приглядное место, орлы из гнёзд приглядывают за людьми, входящими в урочище. Сторожное место, ушастое и глазастое, мышь не проскочит. Тропок тут нет потому, как топко здесь, сыро и змей много. Сюда никто не ходит, но если и зайдёт какой грибник, орлиное братство клёкотом и хохотом неладное огласит.
Понимают орлы, живущие от людей вдалеке, все наши помыслы и упреждают их. Но мы мало знаем о них. Орлы умны, как люди.

В дубраве, Велесом отмеченной, а она таковой вечно пребывает сонно и явственно, на каждого входящего глядят множество внимательных глаз. Птицы и звери с тревогой взирают на непрошенного гостя. Корят, вошедшего дрозды и сороки белобоки. Пишут в небе заклинания ястребы и клевещут старушечьими голосами, пугают.
 
Нежданно появляется орёл и половину неба застит крыльями у нас над головами. Возникнув в полной тишине словно из ниоткуда, он бесшумной тенью скользит над кронами. Непривычно и несоизмеримо большой над столетними дубами, возвышающимися до небес.
Его ярый, грозный вид заполошно взбередил дрёму лесную, ниже стали  дубы, ударили в свои трещотки дрозды, зорко кружившие под облаками  ястребы набросились на орла перевили, затеребили, смутили верховного – клювастого и всесильного.

Хорош орёл, глаз не оторвать, чудо лесное под стать лосю или кабану. Однако спровадили его. Тихо стало.
Отступая, он тяжело, но сноровисто перевернулся в воздухе, взмахнув длиннющими крыльями словно мельничными ветрилами, и молча не торопко скрылся за подприсевшими дубами.
Дубы, оправившись от переполоха, приподнялись, дрозды, успокоившись, замолчали, ястребы, отогнав соперника, вернулись к себе под серые мокрые тучи кружить над озёрами, выписывая свои руны, высматривая сыти.

Лепо, красно, яро!  Храм природы чудесный, дивное ожерелье дубравы вокруг светлых озёр. Истинная красота. Святая Русская земля.

Пулесть простояла здесь одиннадцать веков. Дондеже есмь будут помнить деревеньку озёра светлые и дубрава вековечная, и Прость речка в Узолу реку несущая свои родниковые воды, и мы, посетившие сей храм.

Дивья вода запомнила и нас. Запомнила палатку, стоявшую под дубом в три охвата.  Грозу, запоздавшую к Перунову дню на две недели и известившую о Соколином двоевестии – празднике жита шестнадцатого августа вместо второго.
Огнь Строженов – молния в Перунов день. Огня было много и огорели – не сомкнули глаз, не позволял спать Язор-Вечень – сокольничий Перуна. Оправил нас огнём, поставил ум Сварожий на язорову ступень – окаймил ум правью и стали мы торопарями Сварога отца.

Коло Сварога – отторочка силы на уме человека. Видеть и слышать иное ясно по соколиному.
Веди нас торопова решь, и ум раскрой по прави и слави.  Торопь - тропа Троянова из небесной синевы на землю проливается, и уводит за окоём земной.


Из сердца лунного отходит серповидно
Златое огненное естество,
Хранимое в космическом чакраме благовидно,
В сияющей созвездиями чаше, вещество.

И собирают звёзды в хороводе,
Блистающем вселенской красотой,
Аратаев на золотой подводе
На персть земную возвратить домой.

Отметит кресеня младенца повитуха
И поднесёт к открытому окну
Взглянуть на мир. И проречёт на ухо:
«Сошёл Ты в Явь из Прави на Дону».