Имя на поэтической поверке. Всеволод Багрицкий

 Природа всегда отдыхает на детях известных поэтов и писателей, у художников и музыкантов ещё бывают исключения, но к поэтам это никак не относится.

Но одно исключение всё же было:

 Поэт-фронтовик Всеволод Багрицкий (19. 04. 1922. – 26. 02. 1942), сын Эдуарда Георгиевича Багрицкого (Дзюбин) (22. 10. 1895. Одесса.. -16. 02. 1934. Москва),  русского поэта «Серебряного века»,  переводчика и драматурга, художника-оформителя.

  Всеволод родился 22 октября 1922 года в городе Одесса.

  В 1926 году еврейская семья из Одессы переехала в  Кунцево, пригород Москвы.

 Писать стихи Всеволод начал в раннем детстве.

  В школе Всеволод познакомился и подружился со своей одноклассницей Еленой Боннэр.

Родители Всеволода называли её « наша законная невеста».

  Всеволод ещё в детстве познал боль и утраты: в феврале 1934 года от обострения астмы умер отец, в возрасте 38 лет, в 1936 году был арестован близкий ему поэт Владимир Нарбут, муж сестры матери Серафимы.

  Нарбут Владимир Иванович (14.04. 1888 – 14. 04. 1938) – русский писатель, поэт и театральный критик, редактор. Расстрелян в день своего 50-летия по постановлению тройки НКВД.

Посмертно, Владимир Нарбут, реабилитирован в 1956 году, «за отсутствием состава преступления».

 Происходил из старинного дворянского рода и литовскими корнями. Окончил классическую гимназию с золотой медалью, в городе Глухове.

  В 1937 году, мать Всеволода Лидия Густавовна, обратилась в прокуратуру с протестом против ареста Владимира Нарбута.

  Мать Лидия Густавовна Багрицкая (Суок), была арестована в 1937 году, а затем сослана в Карагандистские лагеря, за попытку заступиться за арестованного мужа сестры Серафимы.

  В 1939 году, после настойчивых писем и заявлений в прокуратуру, Всеволоду разрешили свидание с матерью в посёлке Жарык, Карагандинской области, Казахстана.

Ожидая, после встречи, с матерью, поезда на Москву, на станции Жарык, Всеволод Эдуардович пишет:

«Облака пролетают, тая,
Я хотел их остановить.
Наша жизнь такая плохая,
Что не стоит о ней говорить»

  Освободили мать только в 1956 году, спустя 14 лет после гибели сына.

Юный Всеволод остался один, на попечении домработницы Маши Брагиной.

  В 1938 году вышла некрасивая история, в которой Всеволод выдавал знакомым, возможно шутя, неопубликованное стихотворение арестованного Осипа Мандельштама: «Мой щегол, я голову закину…»* за своё, а также переписал его.

Возможно это стихотворение он узнал от поэта Владимира  Нарбута.

 Разоблачил его Корней Чуковский, знавший текст Мандельштама из письма самого автора.

 Повторно плагиат Всеволода всплыл уже после его гибели, в 1963 году, когда «Щегол…» был впервые опубликован в сборнике «Имена на поверке», (стихи советских поэтов, павших на Великой Отечественной войне) под именем Багрицкого.

  После письма в редакцию Надежды Мандельштам, Лидия Багрицкая выступила с публичным опровержением авторства своего сына и публикацию этого текста в СССР как Мандельштама, однако, в 1978 году, в сборнике «Бессмертие», «Щегол» был вновь напечатан как стихотворение Всеволода Багрицкого.

Ещё учась в школе,  Всеволод,1938-1939 годах работал литературным консультантом газеты «Пионерская правда».

  Зимой 1939-40 годов, Всеволод вошёл в состав творческого коллектива молодёжного театра, которым руководил Алексей Арбузов и Валентин Плучек.

 Всеволод был одним из авторов пьесы «Город на заре», куда входил и поэт, драматург Александр Галич.

  Пьеса сочинялась всей знаменитой Арбузовской студией, называлась "романтической хроникой» и рассказывала о первых строителях Комсомольска-на-Амуре.

  С 1940 года Всеволод Багрицкий учился в Московской Государственной театральной студии и в Литературном институте, работал сотрудником в «Литературной газете».

  В 1940 году, непродолжительное время состоял в браке с Мариной Владимировной Филатовой.

  С первых дней войны, Всеволод Эдуардович добивался отправки на фронт, хотя был снят с воинского учёта, из-за сильной близорукости.

  В октябре 1941 года он, освобождённый от воинской службы по состоянию здоровья, был эвакуирован в Чистополь, с Московской Государственной студией театральной студией Алексея Арбузова.

  6-го декабря 1941 года Всеволод Эдуардович написал заявление в Политуправление РККА с просьбой принять его во фронтовую печать.

  Всеволод Багрицкий, благодаря своей настойчивости, добился направления на фронт.

Настроение его поднялось, и он написал такие оптимистические строки:

«Стал я спокойнее и мудрее,
Стало меньше тоски,
Всё-таки предки мои евреи,
Были мудрые старики»

  Всеволод Багрицкий получил назначение служить в армейской газете «Отвага» Второй ударной армии Волховского фронта, которая с юга направлялась на освобождение осаждённого Ленинграда.

29 декабря 1941 года, техник-интендант I ранга Всеволод Багрицкий отправился на фронт.

  На фронте Всеволод Эдуардович живёт жизнью рядового армейского журналиста: уходит в тыл к немцам, для разведки и диверсий, готовит материал для очередного номера газеты: «Отвага», вёл дневник.

 Подружился с поэтом-фронтовиком Павлом Шубиным, корреспондентом газеты «Фронтовая правда».

  Павел Николаевич Шубин (27. 02. 1914. – 10. 04. 1950), поэт журналист, переводчик, автор знаменитой «Волховской застольной», которую распевала вся страна:

 «Редко, друзья, нам встречаться приходиться,
Но уж когда довелось,
Вспомним, что было, и выпьем, как водится,
Как на Руси повелось!
Вспомним о тех, кто командовал ротами,
Кто умирал на снегу,
Кто в Ленинград пробирался болотами,
Горло ломая врагу…

Будут в преданьях навеки прославлены
Под пулемётной пургой
Наши штыки на высотах Синявина,
Наши полки подо Мгой!»

  Поэт Павел Шубин, также был автором и эмоционального стихотворения, которое знают, помнят и ценят многие фронтовики:

       «Полмига»

Нет, не до седин, не до славы
Я век свой хотел продлить.
Мне б только до той вон канавы
Полмига, полшага прожить:

Прижаться к земле и в лазури
Июльского ясного дня
Увидеть оскал амбразуры
И острые вспышки огня.

Мне б только вот эту гранату,
Злорадно поставить на взвод,
Всадить её, врезать как надо,
В четырежды проклятый дзот.

Чтоб стало в нём пусто и тихо,
Чтоб пылью осел он в траву!
…Прожить бы мне эти полмига,
А там я сто лет проживу!

  3 августа 1943 года, Волховский фронт.

Кстати, повествование о поэте-фронтовике Павле Шубине, есть у меня на этой странице.

  Поэт-фронтовик, Всеволод Эдуардович Багрицкий, погиб 26 февраля 1942 года в маленькой деревушке Дубовик, Ленинградской области, при артобстреле.

  Всеволод Багрицкий беседовал с героем будущего очерка, офицером-зенитчиком, когда начался артобстрел.

После налёта бойцы распахнули дверь в избу и увидели, что поэт и его герой лежат друг против друга убитыми осколками.

  Всеволода Багрицкого похоронили на опушке леса у высокой сосны, на которой художник редакции газеты «Отвага» вырезал:

«Поэт-воин Всеволод Багрицкий. Убит 26 февраля 1942 года».

  И тут же – строки Марины Цветаевой, которые Всеволод часто вспоминал:

«Я вечность не приемлю,
Зачем меня погребли?
Мне так не хотелось в землю
С родной моей земли»

  На смену Всеволоду Багрицкому, в газету «Отвага», был направлен корреспондентом Муса Джалиль (1906-1944), будущий Герой Советского Союза, 1956 год, лауреат Ленинской премии за сборник стихов: «Моабитская тетрадь»-1957 год, посмертно.

  Кстати, на этой странице, у меня есть и повествование  и  о выдающимся татарском поэте: Мусе Джалиле.

  Сын знаменитого  советского поэта Эдуарда Багрицкого, Всеволод Багрицкий, смог, не дожив и до 20 лет, оставить свой след в поэзии.
Его слово мужественное, энергичное, честное.

  Всеволод Багрицкий писал о зверствах фашистов, родной Одессе, погибших товарищах.

  Вместе с тем, в поэзии Всеволода Багрицкого заметна трагическая отчуждённость от жизни и нежелание бороться за себя.

Этот мальчик словно стоит на ледяном ветру.

Детство вспоминал как сон, в который больше не верится, любовь, смешной.

Много горьких слов у Всеволода Багрицкого посвящено нищете, неустройству, неприкаянности.

  Оказавшись в эвакуации, в Чистополе, юный поэт выживает, участвуя в театральной самодеятельности, наконец, решительно просится на фронт хотя бы военным корреспондентом, раз уж здоровье не позволяет большего.

  Едва спустя два месяца под Ленинградом, техника-интенданта I ранга, Всеволода Багрицкого не стало.

Остались его стихи, которые при жизни не издавались, в которых бурно продолжается разговор с отцом, есть пророчество о ранней гибели, исповедь израненной души, не встретившей друга, мысли о судьбе своей семьи.

Пророчество о своей ранней гибели, предсказано Всеволодом Багрицким в стихотворении:

     «Мне противно жить не раздеваясь»

Мне противно жить не раздеваясь,
на гнилой соломе спать.
И, замёрзшим нищим подавая,
надоевший голод забывать.

Коченея, прятаться от ветра,
вспоминать погибших имена,
из дому не получать ответа,
барахло на чёрный хлеб менять.

Дважды в день считать себя умершим,
путать планы, числа и пути,
ликовать, что жил на свете меньше
Двадцати.

  Сослуживцы говорили о нём: «Очень славный, неиспорченный паренёк, подававший большие надежды в будущем…».

Смерть, видимо, была мгновенной – осколок попал в позвоночник.

Осколком вражеского снаряда пробило и полевую сумку, и тетрадь с надписью «Стихи» и письмо матери в казахстанскую ссылку.

 Всё это с воинской части послали в Москву, секретарю СП СССР, писателю Александру Фадееву.

  Творческое наследие Всеволода Багрицкого было собрано, сохранено и издано его матерью, в 1964 году, в  книге: «Дневники. Письма. Стихи».

  В марте 1942 года в приказе по Литературному институту, против фамилии Багрицкий значится:

«Отчислить, как погибшего на фронте Великой Отечественной войны».

  Останки поэта были найдены в 1968 году, поисковым отрядом «Сокол» и перевезены в кенотаф на Новодевичьем кладбище, рядом с могилами отца и матери Всеволода Багрицкого.

Память:

  В 1958 году вышла  собрание погибших поэтов: «Стихи остаются в строю», куда вошли и произведения поэта-фронтовика Всеволода Багрицкого.

  В 1964 году вышла книга «Дневники. Письма. Стихи», составленная из рукописей сохранённых матерью поэта Л. Г. Багрицкой, критиком К. Л. Зелинским и другими близкими людьми.

  Елена Боннэр была также одним из составителей книги о своём друге и однокласснике о чём было написано в выходных, издательских данных.

Но вскоре началась травля академика Андрея Сахарова, женой которого была Елена Боннэр, и книга стала редкостью.

  В Российском Государственном архиве литературы и искусства –РГАЛИ-имеется фонд Всеволода Эдуардовича Багрицкого, включающий рукописи его стихов и очерков, документы, переписку, статьи о нём, материалы для книги 1964 года: «Дневники. Письма. Стихи».

  Пробитую осколком снаряда полевую сумку Всеволода Багрицкого, мать завещала городу Одессы.

 Полевая сумка хранится в Литературном музее, в витрине посвящённой Эдуарду и Всволоду Багрицким.

  24 сентября 2015 года, в Одессе, на фасаде здания по улице Дальницкой №3, состоялось торжественное открытие мемориальной доски поэту Эдуарду Багрицкому и его сыну Всеволоду Багрицкому.

Из поэтического наследия Всеволода Багрицкого.

     «Хотел я написать поэму»

Хотел я написать поэму,
Казалось: в волны и – плыви…
Решать простую теорему
О нищете и о любви.
Не вышло. Потому что больно
В зубах навязла нищета,
А то, что называл любовью,
Была смешная суета.

     «Ты помнишь дачу и качели»

Ты помнишь дачу и качели
Меж двух высоких тополей,
Как мы взлетали, и немели,
И, удержавшись еле-еле,
Смеялись. А потом сидели
В уютной комнате твоей.
Был час, когда река с луною
Заводит стройный разговор.
Когда раздумывать не стоит
И виснут вишни за забор.

Здесь, ни о чём не беспокоясь,
Торжествовала старина.
Сквозь лес мигнёт огнями поезд,
Гудок…  И снова тишина.

 - На дачу едешь наудачу, -
Друзья смеялись надо мной:
Я был влюблён в одну чудачку
И бредил дачей и луной.
Там пахло бабушкой и мамой,
Жила приличная семья.
И я твердил друзьям упрямо,
Что в этом вижу счастья я.
Не понимая, что влюбился
Не в девушку, а в тишину,
В цветок, который распустился,
Встречая летнюю луну.

Здесь, ни о чём не беспокоясь,
Любили кушать и читать,
А я опаздывал на поезд
И оставался ночевать.
Я был влюблён в печальный рокот
Деревьев, скованных луной,
В шум поезда неподалёку
И в девушку само собой.

     «Я приехал сюда»

Я приехал сюда
И, не скрою, плюю
На твои холода,
На старинную Каму твою.

Есть глухая тоска
В белоснежных полях
До озноба в виске,
До тумана в глазах.

Как я быстро привык
О друзьях забывать, -
Спросят нас, кто погиб,
И начнёшь бормотать.

Удилами исхлёстаны губы,
Опрокинуты дни на дыбы.
Тех, кого мы любили, - на убыль!
Тех, кого схоронили, - забыть!

Самовар, словно маленький карлик,
Задыхался, мычал и укачивал.
Мы с тобой этот вечер украли
У голодных степей азиатчины.

     «Ожидание»

Мы двое суток лежали в снегу.
Никто не сказал: «Замёрз, не могу» -
Видели мы – и вскипала кровь –
Немцы сидели у жарких костров.
Но, побеждая, надо уметь
Ждать негодуя, ждать и терпеть.
По чёрным деревьям всходит рассвет.
По чёрным деревьям спускалась мгла…
Но тихо лежи, раз приказа нет.
Минута боя ещё не пришла.
Слышали (таял снег в кулаке)
Чужие слова, на чужом языке.
Я знаю, что каждый в эти часы
Вспомнил все песни, которые знал.
Вспомнил о сыне, коль дома сын.
Звёзды февральские пересчитал.
Ракета всплывает и сумрак рвёт.
Теперь не жди, товарищ? Вперёд!
Мы окружили их блиндажи.
Мы половину взяли живьём…
А ты. ефрейтор, куда бежишь?!
Пуля достигнет сердце твоё.
Кончился бой. Теперь отдохнуть.
Ответить на письма… И снова в путь!

     «Отчего же дым над городом»

Отчего же дым над городом,
Тишина и голубое небо…
Тополей раздвоенные бороды
И больших домов ковриги хлеба.

Почему, разбитая, усталая,
В этот мир, кричащий про тоску,
Ты вошла зелёная и алая,
И на всё упал твой взгляд вокруг!

И тебе воздали на гармошке,
Ты вошла в смычок, орган и бубен,
Всё твердила жалобно и тоненько:
Любит, любит, любит.

И тебя назвали Афродитой,
Сделали твоё изображение,
И твой памятник, из мрамора отлитый,
Вызывает страсть и вдохновение.

Стороной проходит время мимо,
Ты стоишь и видишь пред собой
Байроновский плащ неколебимый,
Пушкина с протянутой рукой.

     «Одесса, город мой»

Я помню,
Мы вставали на рассвете:
Холодный ветер
Был солоноват и горек.
Как на ладони,
Ясное лежало море,
Шаландами начало дня отметив.
А под большими чёрными камнями,
Под мягкой, маслянистою травой
Бычки крутили львиной головой
И шевелили узкими хвостами.
Был пароход приклеен к горизонту,
Сверкало солнце, млея и рябя.
Пустынных берегов был неразборчив
контур.
Одесса город мой, мы не сдадим тебя!
Пусть рушатся, хрипя, дома в огне
пожарищ,
Пусть смерть бредёт по улицам твоим,
Пусть жжёт глаза горячий чёрный дым,
Пусть пахнет хлеб теплом пороховым, -
Одесса, город мой,
Тебя мы не сдадим.

     «Баллада о дружбе»

Если ты ранен в смертельном бою,
В жёсткой сражён борьбе.
Твой друг разорвёт рубаху свою.
Твой друг перевяжет рану твою.
Твой друг поможет тебе.
Был ранен в бою командир Абаков
Фашисткой пулей шальной.
И ветер развеял гряду облаков,
И солнце качалось на гранях штыков…
Был ранен в бою командир Абаков.
На помощь к нему поспешил связной
Товарищ и друг – Квашнин.
Он рану рубахой перевязал.

Потом ползком под откос.
Гудела земля, стучало в висках.
Сквозь дым и огонь в покойных руках
Он дружбу свою пронёс.
Уже вдалеке сражения дым.
Пахнуло травой и ветром лесным
Жаворонки поют:
«Возьми винтовку мою, побратим.
Без промаха бей по врагам…»
Быть может, они разглядели тогда
В предсмертный последний миг.
Как чёрными крыльями машет беда.
Как в чёрной крови пламенеет вода.
Как гибель настигла их.
Если ты ранен в суровом бою,
В жёсткой сражён борьбе.
Твой друг разорвёт рубаху свою.
Твой друг перевяжет рану твою.
Твой друг поможет тебе!

P.S.

Примечание:

*Стихотворение Осипа Мандельштама.
            «Мой щегол…»

«Мой щегол, я голову закину –
Поглядим на мир вдвоём:
Зимний день, колючий, как мякина,
Так ли жёстк в зрачке твоём?

Хвостик лодкой, перья чёрно -жёлты,
Ниже клюва в краску влит,
Сознаёшь ли, до чего щегол ты,
До чего ты щегловит?

Что за воздух у него в надлобьи –
Череп и красен, жёлт и бел!
В обе стороны он в оба смотрит – в обе! –
Не посмотрит – улетел!

**
Со школьных лет, так получилось, запомнил наизусть, отрывок из поэмы Эдуарда Багрицкого «Смерть пионерки», написанную им в 1932 году, на высокой, пронзительной и чистой ноте:

«Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лёд.

Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.

Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы.

Возникай содружество
Ворона с бойцом, -
Укрепляйся мужество
Сталью и свинцом.

Чтоб земля суровая
Кровью истекла,
Чтобы юность новая
Из костей взошла.