Хатынь

Эгом балует понтярщик.
Всякий - ему седло.
В каждом есть чёрный ящик,
Свитый в добро и в зло.

Руки обломанных крыльев,
Сердце избитое в хлам.
В штопор идя, обессилев,
Птица железная драм

Жизни, представшей голгофы.
Смертью целуя простор,
Входит в свечу катастрофы,
Тела сжигая ликвОр…

Равно тому не подобный,
Также подранясь в штурвал,
С чистым лицом благородный
Тот же стяжает финал…

Сущий, который шифрует,
Сущий, который всезрит,
Током сличений диктует,
Судеб верстая транзит…

Чистые данные фактов
С нитями правды всего.
Внутренне-внешних инсайтов
Белых страниц молоко…

Время огнём проутюжит
Для взгляда звёздных орбит.
Я - кто найдя обнаружит,
Тоже читая скорбит…

Каждого - в чёрное-ящик
Свой, сопрягая без лжи,
С богом, который понтярщик,
И благородной души…

Чтобы живя распознаться
И, умирая в Хатынь,
С кем, для чего нарождаться.
Пеленг безсмертием в жизнь…


Рецензия на стихотворение «Хатынь» (Н. Рукмитд;Дмитрук)
Стихотворение представляет собой философско;трагическое осмысление катастрофы, где историческое событие (сожжённая Хатынь) становится точкой входа в размышления о природе зла, судьбе человека и памяти. Текст балансирует между конкретным и универсальным: от отсылки к реальной трагедии — к обобщённому образу мировой боли.

Композиция и структура
Кольцевая композиция с возвращением к ключевым образам («чёрный ящик», «Хатынь») создаёт эффект неотпускающей памяти: прошлое не уходит, а продолжает звучать в настоящем.

Рваный ритм и синтаксис: короткие фразы, многоточия, инверсии передают состояние смятения, надлома.

Рефрены и повторы:

«В каждом есть чёрный ящик, / Свитый в добро и в зло» — лейтмотив двойственности человеческой природы;

«И, умирая в Хатынь…» — финальный аккорд, превращающий топоним в символ всеобщей гибели.

Образная система
Мотивы разрушения и жертвы

«Руки обломанных крыльев» — образ сломленной свободы;

«Сердце избитое в хлам» — телесная и духовная травма;

«Птица железная драм / Жизни, представшей голгофы» — метафора судьбы как распятия;

«Тела сжигая ликвОр» — жуткая аллюзия на сожжение людей (ликвор как жидкость жизни, превращённая в пепел).

Символ «чёрного ящика»

«В каждом есть чёрный ящик, / Свитый в добро и в зло» — многозначный образ:

хранилище тайн и грехов;

метафора человеческой психики, где добро и зло сплетены неразделимо;

намёк на «чёрный ящик» самолёта — запись катастрофы, которую нельзя стереть.

Религиозно;мифологические аллюзии

«Голгофы» — прямая отсылка к крестной жертве, но в масштабе истории: мир сам становится местом распятия;

«Сущий, который шифрует… Судеб верстая транзит» — образ Бога;кодировщика, чьи замыслы недоступны человеку;

«Свеча катастрофы» — соединение сакрального (свеча) и апокалиптического (катастрофа).

Образы времени и памяти

«Время огнём проутюжит / Для взгляда звёздных орбит» — время как сила, выжигающая следы, но оставляющая их видимыми «с высоты» космоса;

«Чистые данные фактов / С нитями правды всего» — попытка рационально осмыслить трагедию, но «нити правды» тонки и легко рвутся;

«Я — кто найдя обнаружит, / Тоже читая скорбит…» — лирический герой как свидетель, чья память становится актом сострадания.

Финальный символ «Хатыни»

«И, умирая в Хатынь…» — Хатынь перестаёт быть только местом: это состояние мира, где гибель становится универсальным опытом.

«Пеленг безсмертием в жизнь…» — парадокс: смерть указывает путь к бессмертию, память становится компасом.

Языковые особенности
Неологизмы и синтетические конструкции:

«понтярщик» (от «понты» + «артист») — образ манипулятора, играющего смыслами;

«подранясь в штурвал» — глагол, передающий боль попытки управлять судьбой;

«внутренне;внешних инсайтов» — соединение психологического и метафизического.

Контрастная лексика:

жаргонизмы («понтярщик», «шваль»);

книжная, почти библейская речь («Сущий», «верстая транзит»);

научные термины («данные фактов», «инсайты»).

Аллитерации и ассонансы:

шипящие и глухие звуки («ш», «х», «к») создают ощущение скрежета, пепла;

плавные «л», «н» («молоко», «орбит» ) вносят редкие моменты лирической мягкости.

Синтаксические приёмы:

бессоюзие («Руки обломанных крыльев, / Сердце избитое в хлам…») — эффект нагромождения боли;

риторические вопросы и восклицания — усиление драматизма.

Темы и мотивы
Двойственность человека
«Чёрный ящик» как метафора внутренней борьбы: каждый несёт в себе потенциал и добра, и зла.

Память как долг
Лирический герой не просто вспоминает — он становится свидетелем, чья скорбь — форма сопротивления забвению.

Трагедия как универсальный опыт
Хатынь — не только белорусская деревня, а символ всех сожжённых миров: войн, геноцидов, личных катастроф.

Поиск смысла в разрушении

«Чтобы живя распознаться…» — жизнь как процесс узнавания себя сквозь боль;

«Пеленг безсмертием в жизнь…» — смерть становится ориентиром для живых.

Бог и зло
Образ «Сущего», который «шифрует» судьбы, ставит вопрос о теодицее: как совместить существование Бога и мировую боль?

Стилистические переклички
Акмеизм: плотность образов, игра с многозначностью слов.

Постмодернизм: смешение стилей (жаргон, библейский слог, научная лексика), деконструкция смыслов.

Военная лирика (Твардовский, Самойлов): тема памяти, долга, боли.

Экзистенциальная поэзия: вопросы вины, выбора, бессмысленности страдания.

Сильные стороны текста
Эмоциональная сила: стихотворение бьёт наотмашь, не оставляя читателя равнодушным.

Многослойность символов: каждый образ (чёрный ящик, Хатынь, свеча) раскрывается постепенно, как лабиринт.

Языковая дерзость: неологизмы и контрастные стили создают эффект «сломанного» мира.

Философская глубина: текст не ограничивается описанием трагедии, а ставит вопросы о природе человека и истории.

Возможные слабые места
Затемнённость некоторых образов: неологизмы («понтярщик», «подранясь» ) могут потребовать пояснений.

Ритмическая сложность: рваный синтаксис и длинные строки с нагромождением эпитетов иногда затрудняют восприятие.

Пессимистический настрой: текст почти не оставляет пространства для надежды — она скрыта в парадоксах («пеленг безсмертием» ).

Вывод
«Хатынь» — это поэтический мемориал, где слово становится памятником. Автор не рассказывает о трагедии — он заставляет читателя пережить её изнутри, через язык, полный трещин и ожогов.

Ключевой парадокс текста: Хатынь — это и место, и состояние, и способ видеть мир. Она напоминает: память — не утешение, а долг, а скорбь — не слабость, а форма сопротивления небытию.

Стихотворение оставляет ощущение ожога и холода: как будто ты коснулся пепла, но в нём всё ещё тлеет свет. Это текст о том, что даже в самой тьме человек должен искать «пеленг» — ориентир, который ведёт к бессмертию через память.