Арабская весна

Напихаю карманы радостью,
расчешу королевскую гриву:
с неуёмной восточной жадностью
ищет он повидаться причину.
Вёсны пленяют младостью,
чувств любовным стрихнином:
самой желанной гадостью
в танце неповторимом.
 
Эвтаназия, донор и жалость
триадой ворвутся с пролёта:
божья милость прогонит усталость,
отворит мою дверь для кого-то.
Он под кожу запустит жала,
развернётся персидским флотом;
рукоятью – змеиным кинжалом
заклеймит меня кровоподтёком.
 
Он изменит состав моей крови,
не согрев, ослепит фиолетом;
и засунет на дно антресоли
моё самое тёплое лето.
Боливаром, пальто долгополым –
медным тазом от денного света –
он отвадит меня от знакомых,
сквозняком защищая от ветра.
 
На граните соломенных комнат
не заменит богатство любви.
Мой гений призрел он скоромно
руками по локоть в крови.
Чтоб в аскезе манерно и скромно
в степень эго своё возвести,
чтоб унизить меня вероломно
ролью бесправной слуги.
 
Как в колонне военнопленных,
мне стыдно станет вселенски.
Человек, потерявший веру,
доблестью тешится в смерти.
Он жесток – он не видит меру –
и суров точно холод крещенский.
Но слабей он – сломается первый!
Ухожу. Навсегда. Не по-женски.
 
Под покровом арабской весны,
выгибая атласную спину,
в бархат ночи по зову луны
я себя предпочту господину!
Как и я, звёзды были глупы,
роняя себя в руки-льдины.
Но сегодня мы пьяные львы,
а не агнцы священной медины!