Назовите

*********************

Назовите меня вандалом, свевом, готом,
Дочь моя восемь лет как день, играла по нотам,
В музыкальном лицее, что  в Кикиной палате,
А папаша с работы  спешил, чтоб домой забрать её.
От моста Литейного влево  по Шпалерной,
Мимо сгорбленной у берега Анны Андреевны,
Ермолова мимоходом, не разглядев лица,
И как мордою об пол, в железного Феликса.
Между ним и Анной Андреевной   метров пятьсот,
Горожанин, кто вправо, кто влево,  цветы несёт,
Друг друга не замечая, но тут и  встаёт вопрос:
Ну, кто  для Эдмундовича  живых  от души принёс?
Не пожалел пятисот монет и пяти минут,
Сделал крюк от метро, чтобы к Феликсу заглянуть,
Постоял, застыв, как штык, у железного,
И поклялся, что там  осталось жить, делать жизнь с него.
Ушёл, строевым, оставив тюльпаны   у памятника…
А ведь кто-то ростки эти  пестовал  в парниках,
В стебли и лепестки вдохнул от души любви,
А тут я как тут, со скрипами в обуви.
Закипает мой разум и зубы скрежещут при виде  букетика,
Задаю  от души, от бедра, от нутра, от себя, пинка,
Я невинного в  куст  отфутболил, терновый, невежливо,
Пока дочь в музыкальной школе играла сольфеджио.
Восемь лет подряд, в неделю трижды, по вечерам,
Я топтал цветы, что присуще лишь варварам.
Дочь  играла Баха,  и в мастерстве росла,
А отец  гвоздики губил с герберами,  без числа.
Из бутонов побитых собрать можно цветники,
И не стыдно вандалу  за самоуправство  ни капельки.
Дочь диплом обрела, повзрослела, рванула в жизнь,
И мой путь по Шпалерной уж более не лежит.
И ложатся гвоздики, тюльпаны и розы на постамент,
Я горю от стыда, но пройти по Шпалерной, запала нет.
Незнакомец упорный цветы несёт палачу,
Я иссяк, я замолк, помолчи, друг, как я молчу.