Летние грозы. Поэтический документ

Июнь

* * * *
Души тех, кого присвоила могила,
Ближе нас, живых, к любви и слуху Бога.
Я ходила к деду с бабушкой, просила
Заступиться за людей Юго-Востока.
Там сегодня общей правды бьется сердце —
В тех, кто подлостью объявлен вне закона.
Дед, сойди советом важным к ополченцам,
Командирам помоги на бастионах!
Свой талант военачальника пошли им,
Чтоб в тяжелом окруженьи продержаться,
Если вдруг тебя еще не заземлили
Новым телом в череде реинкарнаций.
Ну, а бабушка, та точно рядом где-то,
Чувством долга пересилив покаянье,
Охраняет, опекает с того света
Близких судьбы, их движенье и дыханье.
Надо нынче позаботиться о главном —
О народе, что теряет кровь и кров,
Попроси, моя Мария Николавна,
Приснодеву за невест, рожениц, вдов,
За бойцов-героев самообороны,
И старух, что не покинули внучат...
Может статься, ты их знаешь поименно —
Всех, низвергнутых в донбасский летний ад.
Попроси святых, чтоб не погибли дети,
Не сошли с ума их бабушка и мать.
На планете, где бушует лихолетье,
Даже мертвым не дано спокойно спать.


Тоталитаризм

Не болтать, и приказы не обсуждать,
не влезать, куда не положено,
А в казарме поддерживать больничную чистоту.
Допустимо дремать,
пока жареный в темя не клюнет петух,
Пить нельзя и курить, сало есть и морожено,
Расслабляться.
Ведь каждый всегда — на посту!
И никто, даже в личном своем быту,
Жить не в праве иначе, как должно нам.
Нет ни частного мнения,
ни закрытого на ночь дома,
На родителей гордо сексотят дети.
Сколько десятилетий
Уложения эти
Познавали мы уровнем собственной шкуры
Между сбором металлолома
И сдачей макулатуры!
Красен лозунг «За все в ответе!»
На фасаде прокуратуры.


* * * *

Снаряды свистят, и грохочет броня,
И люди сражаются до последнего...
Пошли миру, Господи, доброго дня,
Пусть пасмурного, но светлого!


* * * *

Закончив торг, списав потери,
Ворье на сход созвал убийца.
Куда страшнее морды зверя
Хозяев жизни псевдолица!
Какая тьма у них в глазницах!
Чтоб день настал — в цветах и птицах —
Нам, обитающим в пещере,
Пристало заново учиться
Любви, и радости, и вере.
Только б не сорваться!
Только продержаться бы!
Превратился месяц в скоротечный день.
В мае облетела белая акация,
И давно — в апреле — отцвела сирень.


* * * *

Тот блажен, кто к неволе с пеленок привык.
И бесправьем не тяготится,
Кто на страже чужих амбиций
Сам себе откусил язык.
На сих малых взирает с портретов
Со стен залов и кабинетов
Обожествленный лик,
Царь-отец земной.
Очередной.
Он все знает доподлинно и все делает правильно,
На него миром всем уповают простые люди.
Жить не можно без барина:
Вот приедет, сойдет, рассудит!..


* * * *

Дни бьют по нервам, как разряды тока,
И в дух, и в плоть вливают стрессов яд,
На чувстве долга не протянешь долго —
Без радости, основы бытия.


* * * *
Камня вой, неба рев,
Ни субботы, ни понедельника,
Воскресенье — не Троица —
Апокалипсис в доме Бога.
Властьимущим в веках припомнится
Над Отечеством перемога,
Истребление маленьких городов
С общим именем — Герника!
Нет! Преступнее!
Гернику под бомбовозы
Положили не сами испанцы — немцы,
На Донбассе согражданам целят в сердце,
Превращают в огонь тополя и розы —
Все, что радовалось июню,
Цвело, зеленело, пело...
Почернели полудни
От артобстрела.
В пробитых насквозь квартирах
В игрушках лежат снаряды —
Подарки от феи-влады,
И криками детскими заходятся города.
Такого в истории мира
Нигде еще не было, никогда!
Видно ли из Брюсселя зарево над Донбассом?
В Британии время чая, в Испании сиесты час...
Гернику, ужаснувшись, в символ возвел Пикассо,
Трагедию новой эры звать Краматорск, Славянск.
Я хочу, чтобы завтра кто-то
Посветил им свои полотна,
Пламенным патриотам —
Людям из пламени,
Что и в них, и вовне,
В окружении плотном,
Средь руин окровавленных,
На гражданской войне.
Я хочу, чтоб Нью-Йорк зарыдал о погибших детях,
На себе ощутил жажду лютую, голод, раны...
Я не Пабло Пикассо, не тот статус, и жанр, и рейтинг,
Но уровень боли — равный.


Предтечи

Не знаем их имен, их лиц, их правду:
Сомкнулась толща лет и мутных вод.
Нам, тем, кто за бортом, собраться бы в команду,
Спастись и — отстоять свой белый теплоход!
Не начать представление сызнова,
С достопамятного «когда-то»,
Не войти в убежавшую воду,
По над Летой не вскинуть крыла...
Под влиянием Тани Ташкиновой
Я вернулась к ступеням театра,
А точнее — к служебному входу.
Покрутилась там и ушла.


* * * *

Что ни закон, то просто вот-те нате вам!
Колумб — источник всяческих невзгод!
Не отравляют воздух предприятия,
Ни автотранспорт, ни Аэрофлот!
На кладбище, на самом его краешке,
Средь кипарисов и надгробных плит
Пожалуюсь курившей вволю бабушке
На пол страны державный геноцид.
Радеют власти о здоровье нации,
Преследуя за сигаретный дым,
Но гадко жить, как в зоне оккупации,
Ходить с оглядкой городом родным!
Добычей быть для стражников закона
Противно так, что все нутро болит!
А рядом уплотняют слой озона
Ракеты, и напалм, и динамит...
Конечно, от добра добра не ищут,
Не шариат права качает за окном.
Семьей пришли бы мы сегодня на кладбище,
Но... Собираться больше трех — запрещено!


* * * *

Ярость, боль, униженье хлещут с телеэкрана:
Танковые колонны,
Город, что пал в бою...
Самый яркий был месяц, самый мой долгожданный,
Сине-бело-зеленый
В крапинках роз — июнь!
Этот — горный ручей, та — цветущий луг,
Всяк — пейзажи земные и бездны Космоса.
Человека нельзя приравнять к числу,
Первых — нет, и потери не к цифрам сводятся.



* * * *
Бредем сквозь годы стадом на убой,
Тщеты усилий достигая потом,
Бодаемся в пути и мнем кого-то,
И о пощаде воем вразнобой,
Прозрев расплаты адские ворота.
Но ближний, очарованный собой,
Страшнее черта!
К 28-му июня
Мой самый яркий, самый пестрый день в году,
К нему приписана кармически и знаково!
Я вру себе, что дня рождения не жду,
Что не хочу чрезмерность
новой цифры праздновать.
Зарос быльем сомнительный уют,
Друзья — кто где, но точка не поставлена,
Коль сердце ждет: вдруг вспомнят, вдруг — придут,
И радость в дом ворвется безалаберно!


* * * *

Дожди, ураганы, и воют в буранах волки.
Где шлях был, там топи.
Стал главным падеж винительный.
Старость — путь пеший, многоэтапный, долгий,
Не то, что взлет молодости стремительный.
Над кронами летними блещет луна,
Прозрачны полудни осеннего увядания...
На все поколение юность — одна:
Мечта и дерзанье, любовь и война,
Старость у каждого — персональная.
Радость — словом откликнуться правильным
На беду, что грохочет в стране,
Поделиться пшеном и горохом
С тем, кому окончательно плохо,
И в киоске найти, на окраине,
Сигареты по старой цене!


* * * *

Через чакры, через душу, через кожу
То приходит, что любовь спасти поможет.
Все уходит, что болит, и злит, и гложет,
Через Я мое — от неба и до кожи.


* * * *

Орлы! Хищный профиль их правит войной,
Их крылья простерты над каждой страной,
Орлы на гербах, орденах и монетах.
История мира могла стать иной,
Когда б орел Рима не выклевал кельтов.


* * * *

Неизбежность, случайность — цифра в календаре,
Миг прибытия в порт на реке
От артерий земных вдалеке?
Долго ль ждал пожилой перевозчик?
Мистическая засада
В скрещении звукоряда,
Где Фатум таился, как мышь за веником?
Журналист и его переводчик,
Итальянец Андрея, россиянин Андрей
Убиты одним снарядом
В селе Андреевка.
Тезки два в деревеньке, что стала целью,
Точкой в записях, именем их единым...
Все бы запросто всем объяснил Коэльо,
Знай он что-то об ужасах Украины.
Ряды свитков, книг об исканиях, подвигах и победах,
О вере, страданий выше...
Мы так спешим откровенья свои поведать,
Как будто нас кто услышит!


* * * *

День рожденья бабушки: скатерти крахмал,
В радостной компании рядом стар и мал,
Длинных гладиолусов царственный букет
Нынче, раньше, в будущем — до скончанья лет...
Хрустальные рюмки и пестрые платья,
И праздником пахнущие объятья —
Духами советскими, одеколоном, пудрой...
Жизнь вечной казалась, как бабушка.
Доброй. Мудрой.
Все к пяти собрались, разойдутся к восьми,
До ближайшей июньской встречи,
Круг семьи и друзья семьи,
Вихрь коротенький человечий.


* * * *

Жизнь в пять лет ярким видится праздником,
А родные — надежной защитой.
Неизвестный солдат
Минометный снаряд
Разорвал в голове у мальчика.
Мама рядом была убита.
Не пришлось от страдания задыхаться ей,
Когда умер сынишка в реанимации.
Только вчера он играл в солдатиков,
Шел утром в детский сад...
Не «понарошку» стреляет в мальчиков
Чей-то отец и брат.
Президент, возгордись!
Твой вояка сработал чисто –
Поразил прямо в жизнь пятилетнего террориста!
Избавь свет от зла, всемогущий Бог,
От смерти под флагом Штатов!
Спаси коз и кошек, стрижей, сорок,
И раненого солдата,
Который не рвался к имперским захватам,
Но свой защищал порог!


* * * *

Кто готов с невзгодами сродниться,
Вряд ли высшей мудростью богат.
Утро. Дождь — стеной, а в небе — птицы,
Ласточками полон водопад.


* * * *

Рождения дата — начало страницы,
Куда будут факты судьбы внесены.
Одним повезло в День победы родиться,
Другим — в день начала жестокой войны.
Внезапной.
Все доброго праздника ждали,
Надеждами полнился бал выпускной,
С него дети шли в опаленные дали,
В тот май, где гарь лета сменилась весной.
Войн было — бессчетно!
А сколько их будет!
Но общим страданием правит мечта,
И в каждой секунде рождаются люди,
Один – для трибуны, другой – для креста.
Гнездовья паучьи, красоты природы,
Детишки вприпрыжку тропятся в быль,
А небо — посмертно — вручает нам звезды
Героев своей, персональной, судьбы.


* * * *

Мир озоном гроз июньских дышит,
Юный, и не бренный, и не тленный,
Милуются горлицы на крыше,
Вписаны в овал телеантенны.
Перепуганные маленькие детишки.
Их собачки плюшевые и мишки
Среди стекол И потолочных балок
Валяются одиноко,
Осиротело
Под артобстрелом.
Жилище руиной стало,
Обуглилось, опустело.
Малыши не умеют читать и писать,
Но уже научились бояться
Чужих, в камуфляже, дядь,
Их танков и авиации.
О котенке потерянном горько девочка плакала,
Вдоль дороги военной закровавились маки,
Превратилось в останки
Папы сильное тело...
Этого ты хотела,
Тетенька Ангела,
Тебе и этого мало, тетя Дженнифер Псаки?!
Революция. «Биле сухе»
Черный хлеб и «Столове биле»,
Колбаса на щербатом блюдце,
Разномастные чашки вместо звонких бокалов,
И толпа веселящегося народа
На полу, вкруг походного одеяла:
Мои двадцать четыре года!
Меня, кажется, все любили,
А я мечтала о революции...
Наш бедняцкий банкет продолжался, пока не устали,
А наутро — только б успеть проснуться!
Удалось! Мельтешили, горячку пороли,
Мои сколько-то лет отмечать продолжали
В быстрых сборах, в троллейбусе и на вокзале:
Мы частицей компании уезжали
На гастроли
В город трех революций.
Нам в вагон-ресторан бы, а не в плацкарт,
Пообщаться со змием зеленым, да покороче!
Но родной полупьяный театр
По приказу начальства закупорили в вагоне.
В топке летней, железной театр стоном стонет,
Пока шефы балдеют за столиком в холодке.
Но нашлось у меня в рюкзаке
Светло-желтое «биле сухе»,
Мы его попивали в тамбуре нерабочем,
А потом с полустанка, по осыпи над оврагом
За минуту осилив дистанцию в полсостава,
На ходу заскочили с актером Славой
В ресторан, бесшабашной лучась отвагой.
Офигело начальство за столиком рядом.
А вот не надо!
Придержите амбиции ваши куцие,
Молодым предназначены лучшие роли в мире!
Мне не сорок, не семьдесят —
полных двадцать четыре!
И... Я мечтаю о революции!
Мне много исполнится в нынешний год окаянный,
И «Биле сухе» мне давно уже не по карману,
И нет больше тех, кто,
с восторгом довольствуясь малым,
Пел песни вкруг старого одеяла.
Мы иллюзий отбросили спасительные ходули,
Но в прекрасное завтра от паперти не свернули,
Не запрыгнули в нужный состав
На протезах гражданских прав.
Где нет веры, нет и отваги.
Революция — стерва с глазами Юли,
С мажорной улыбкой Псаки,
Образ жестокости, предательства, наглой лжи,
Зачисток и провокаций,
Блок был с нею и в ней, и не смог пережить
Дочь их, поэму свою «Двенадцать»,
Понял, как шельме чужды любовь и честь,
Как нужны — для закланья — рыцари.
Влечет их камланьем про общество справедливое
Карателей муза, сирена разбоя,
И, может быть, камарада Че
Ушел от нее, а не к ней в Боливию —
С собою определиться,
Смыть мед искушений кровавым последним боем.
Не в белом — в венце из увядших багровых роз,
С корзиной
Отравленных апельсинов
Шагает она в перекличку июньских гроз.
Хит в театре абсурда – спектакль «Хай живе Украина!»,
Бригадами смерти вгрызаются хищники в Юго-Восток,
И в «хай» все отчетливей слышится «хайль»...
Не стоят они твоего греха,
Ни слова из искреннего стиха,
Ни муки раскаяния, камарада Блок.
Но раз уж нас кинул в стремнинное время Бог,
Он ведал, кого и куда занесет поток,
С каким грузом в сердце творцы на Олимп вернутся
Чрез грязь и дым.
Оставим бестрепетность — молодым.
Я тоже когда-то блаженно верила в революцию.
Ее проклинать — так же пошло, как славить в одах,
Как очернять свои двадцать четыре года!


* * * *

Всезнайства множа мелкие круги,
Свой профиль вырезаем на камее.
Все учит жить других,
Но кто — умеет?!


* * * *

«Не нужен мне берег турецкий,
и Африка мне не нужна»
(из песни)

Это было в минувшем веке,
Шла эскадра на Порт-Саид,
Мне писали со «Средиземки»
Два матроса, друзья мои.
В заграничном лазурном небе
Минаретов белеет строй,
Сказка детства!.. Скорей бы дембель,
Курс обратный и порт родной!
Для врага за проливом узким
Вся эскадра — один народ,
Флагом спаян и словом «русский»
В современный опасный флот.
Мир, стеснившийся на железе —
Экипаж, монолит живой.
А по кубрикам парни грезят
Кто березой, а кто айвой.
На «коробке» в часы затишья,
Когда сыгран беде отбой,
О незыблемом юность пишет,
Оставаясь сама собой.
Плотно сбитые, мчатся строки
В даль, где блещет мечты маяк.
На «коробке» свои разборки,
Но про них не прознает враг!
Ждал державу конец паскудный,
С неба ясного грянул гром...
А в пространстве вневременном,
В измереньи чуть-чуть ином,
Ходит в море эсминец «Буйный».
Ревем, орем, клянем рожденья час
За чаркою вина иль чашкой чая...
Святые люди ходят среди нас,
Обычные. Ну, кто их замечает?!
Из них любой хоть в чем-то да неправ
По воле генной, человечьей сути,
Но выявляет Бог их светлый нрав
На самых черных в жизни перепутьях.
Идет по миру, нимбом не блестя,
Не призывая и не поучая,
Людского рода лучшее дитя,
Но мы его в толпе не замечаем.


* * * *

Белый город у синих вод
Превратиться не мог в курорт,
Место отдыха для элиты:
Этот город построил флот,
Все, кто жил тут, в команду сбиты —
И строитель, и садовод.
Здесь в пейзаже всегда естественны корабли,
Как на улицах прошлого — военные патрули,
Счет суткам вели куранты,
А на танцах до хруста костей дрались
Гражданские и курсанты:
Шерше ля фам!
Не хватало прекрасных дам
На город и два училища,
Плюс целый флот молодых парней.
Как в древности, мерились парни силищей
Под свист ремней.
Оружие флотских — тяжелая бляха,
Смертельно опасная в уличных драках,
Сегодня сменилась куском пластмассы,
Чуть слышен курантов бой,
Но стало хватать на мужские массы
Красоток на вкус любой.
Расширился город, разрушился флот,
На улицах транспорта невпроворот —
Пока еще больше, чем нищих у баков,
Как в бизнесе, правил нет в уличных драках,
Центр вывесками цветет,
На каждом шагу — бигборд:
Политика лик попышнее, чем торт,
Под ним и зарыта собака,
Бесхозная, как народ...
Все проходит, и это пройдет.
Славой вскормленная столица
Флота южных широт
В мелкий город у мутных вод
Не превратится.


* * * *

Льву Болдову

Нас что ни час мир повергает в шок,
Но мы во тьме угадываем солнце,
Покуда молоды и духом и душой,
Пока еще и пьется и поется!
Нас Бог простит (Надеюсь, что простит!),
За то, что были бесшабашны и открыты
На всех извивах пестрого пути —
От чаши полной до разбитого корыта.
Нельзя упасть, пока ведут слова
Кругами дней туда-сюда-обратно —
В победный миг, что даст расшифровать
Посланья Солнца — руны, а не пятна.
Поэтам
Мы — маленькое сообщество,
Которое теряет свои огни.
Пока мы их помним, они горят,
Превратившись в путеводные звезды
Чьи-то.
Если в небо вглядеться,
Легко заметить,
Что оттуда нам улыбаются
Те, кто свое отслужил
Кому-то.
Светлячковая россыпь
Медленно
Покидает ночную траву Земли,
Поремещаясь туда, откуда явилась,
Хорошо, что не вся, не сразу,
Иначе
Конец пришел бы земле и небу.
Ведь если во тьме зажигаются светлячки,
Значит, это кому-то надо.


Июль

* * * *

По нервам! По кругу! Опять и опять!
Сквозит черный цвет за обманчиво синим!
Без веры в победу нельзя выживать
Ни в буднях военных, ни в мирной рутине.


Беженцы

Кто-то затеялся делать ремонт,
Кто-то посуду купил и шторы,
Строили планы на отпуск скорый,
На выходной, кто куда пойдет...
Подарки на день рождения.
На фирме дела в порядке.
В загс подали заявление.
На даче пололи грядки.
Оплатили счета за квартиру, за газ и свет.
У людей этих больше квартиры нет.
Нет ни фирмы, ни дачи, ни дома.
Их пейзажи, дороги, их города,
Все, что было привычно-знакомым,
Из военной не вышло комы.
Сгинуло. Навсегда.
Свет в оборванных проводах —
Телевизоры, куклы, аквариумы, альбомы...


* * * *

Встанет лыко в строку, если слышать слова,
Постигать тайный смысл из звучания.
Весь в пыли и свинце, пал в июне Славянск,
Веры символ, отваги, отчаянья.
Может, кто и забыл недалекий кошмар,
Злую боль. Но багряны ростки ее:
«Парк Победы», «Славянский базар»,
«Станция метро Киевская».
День был полон земными насущными интересами
В микромире подземном, пространстве тряском...
Плачут ангелы над рельсами,
Плачут с неба над Славянском.


* * * *

Убегать? Но куда?!
Здесь могилы их близких, и путь, и дело их!
Стали очень просты И задания, и мечты,
Каждый день — дань труду,
В нем всего понемножку.
В изувеченных селах и городах
В перерывах меж артобстрелами
Люди варят еду —
Для себя и на блокпосты,
Ищут кошку,
Окучивают картошку.
«Вернить нам поля»
Заседанье отцов народа.
Рада в мудрых до жути лицах
Обсуждает задачу года,
Предрекая стране судьбу:
Тех урыть, кто растит пшеницу,
Кукурузу и корнеплоды.
Кто вас будет кормить, уроды,
Франция, Люксембург?!
Верните поля крестьянам,
Дороги, бахчи, луга!...
Не хлеб стал для влады главным —
Образ врага.


«Боинг» над Украиной

Людям этим нередко случалось летать —
Без проблем, от страны к стране...
Совсем новые, чистые паспорта,
А владельцев их больше нет!
Борт жизнь покидал, когда, верный правилам,
По взлетной шел полосе.
Счастливое было число у лайнера —
Семьсот семьдесят семь!
Диспетчер дал справку про небо мирное,
День горя не предвещал,
Борт в воздух взмывал, а над Украиною
Гремел и ревел металл.
Никто не готовился стать покойником,
Не рвался на Божий суд,
И вряд ли кто ведал в салоне «боинга»,
Что там за страна внизу!
Расчеты ее не уложишь в графики,
Любой фантастичен план,
Она беспросветней, чем джунгли Африки,
Опасней, чем океан.
Жируют паны под ее знаменами,
У нищих крадут суму.
Рассталась с умами Земля учеными
Там, где грош цена уму.
Донецкая степь новым злом помечена
В тех кадрах, что видит мир:
Железо, и вещи, и человечина...
И Киева бред в эфир...
Хочет кто-то, чтоб стала война
Делом чести для Англии, Дании, Франции,
Триста жизней чужих — не цена
За провокации.
Все с изнанки своей — кроваво,
Тьма зияет за блеском зари,
Хоть оправдывайся, хоть ври,
Полюбовно не сладить с нравом,
С персональным моим уставом
Не уходят в монастыри.


* * * *

Свинцовая муть облаками клубится,
Но, в тучах заметив просвет,
Запела какая-то смелая птица
В тяжелой от влаги листве.
Ее не видать в разметавшихся кронах,
Как солнца в его далеке,
А после грозы пахнуть станет озоном
В отмытом от грязи мирке.


* * * *

По лету прошвырнуться бы,
Да времена не те...
Сестра — в деревне Зуевцы,
Племянник — в Воркуте.
За общий стол отныне нам
Не сесть семьей одной,
Сестра обукраинена
Границей и войной.
Простую долю мыкая,
С клочка земли живет,
И не пошлешь посылку ей,
Не вышлешь перевод.
И пенсию российскую
Не получить никак
Ей по клейму с пропискою:
Кто русский, тот и враг!
Нет у сестры стремления
Готовить в душный зной
Варенья и соления
Лишь для себя одной:
Ведь не отправить сыну ей
В тот край, где зыбок свет,
Через кордоны дымные
И семечек пакет.
В село не вызвать «скорую»,
Но все, кто жив, должны,
Поддерживать поборами
Военные штаны.
Заполнил ревом улицы
Подбитый самолет,
Но смерть селенье Зуевцы
Не мнет еще, не рвет.
Ни взрывов нет, ни голода,
И, вне вердиктов зла,
Тонула в песнях молодость
На праздник — день села.
Бог даст, все образуется,
Наладятся мосты,
Приедет к маме в Зуевцы
Семья из Воркуты.


* * * *

Культурная элита
Исходит злобой дня.
Растает Антарктида —
Россию обвинят!


* * * *

Во непруха! Ну, житуха! Поимели! Развели!
Не понос, так золотуха У людей всея Земли!
Почем справедливость?
В экранах кошмара картины
Сменяют друг друга,
в зловещий смешавшись, поток.
Мир гневом ответил на гибель детей Палестины,
А дети Донбасса для Запада как бы никто!
Лежат их тела,
с головой простынями накрыты,
На улицах, в скверах, больницах, домах и садах,
А в Гамбурге верят,
что это не дети — бандиты,
И жаждет Брюссель их отцов довести до суда.
Там тоже Европа — в краю, про который вы врете
В статейках и кадрах, что грамотно правит палач,
Возьмите на память игрушку — в крови самолетик,
Простреленный чепчик,
снарядом разорванный мяч.


* * * *

Обесточивает мышцы время быстро и жестоко,
Лишь вчера лазурным блеском жизнь звала за горизонт!
Как древесная лягушка я ползу по солнцепеку
По тропе, где так недавно горной прыгала козой!


* * * *

Штабы разобрались в целях,
Работает миномет.
У девочки на качелях —
Последний взлет.
Останки родных и близких
Покрыли стрельбы квадрат,
А в Мюнхене жрут сосиски.
Пьют пиво. Спят.
Карателям помощь — правительств позор.
Политикам вторит послушная масса.
Не слышат нарочно, не видят в упор
На Западе голос и лица Донбасса.
От умных господ, как от бравых ребят
Бессмысленно ждать пониманья в эфире.
Вещает Россия сама для себя —
Как в вакууме в окружающем мире.
Всего два вопроса определены
Для всех, у кого есть хотя бы извилина:
«Хотят ли русские войны»?
Кому война выгодна?


* * * *

Ни гнезд, ни птенцов, ни цветов — их убили первыми:
Кто мал, тот пропал, и окрасилась в кровь роса.
Выл парк под огнем всеми травами и деревьями,
Крон руки вздымая к обугленным небесам.


* * * *

Думает влада, кем дальше спасаться ей:
Не хватает матерых силовиков,
Толку нет от зеленых призывников,
Что скорее обуза в боях, чем опора
Генералам, войска пробухавшим на жарком Юге.
Новая грянула мобилизация —
Забирают в ряды стариков,
Из которых песок уже сыплется, а не порох. Скоро,
В перспективе гражданской войны —
Пацаны,
«Порошенко-югент».
Эти мало, что знают про честь и совесть,
Но легко их на фронт заманить настоящей схваткой,
А за доблесть
Пожаловать шоколадкой.
Войны неуемный нрав,
Людской оперируя массой,
Без счета разит всех подряд,
А мирные жители для держав
Такое же пушечное их мясо,
Как и любой солдат.


* * * *

Компьютерные детишки:
Ни мозгов, ни мускулатуры,
Ни чувства мира,
В который их породили.
Играют в навязанные им жизни.


* * * *

Евромир.
Их прошлым — честью их и мужеством
Штатов правит загребущая рука.
Да какое они, к дьяволу, Содружество —
Нищих сход вокруг пустого котелка!


* * * *

Легко стать оболганным.
Жертвы четвертой власти
Страдают в истории, как у параши на зоне.
Не смылся из Зимнего Керенский в женском платье,
А Савченко вряд ли бежала из плена в Воронеж.
Нет логики в приговорах,
Событиях и характерах,
Знай копятся тонны сора,
И некому разбирать его.
И не проклюнется сквозь коросту
Правдой о грозном лете,
Не подчинен ни молве, ни ГОСТу,
Маленький семицветик.


Вдруг!

Надлежит СБУ обнаружить причину,
По которой повестку на фронт прислали,
На рубеж Незалежного и Единого,
Самому пану сыну Пана Турчинова!
Не иначе, Москвы рука Военкома рукой водила!
Но отец не пошлет сынка
В край, что братской прослыл могилой.
Не шкурно закон элите знаком,
Ее подотчетен силе.
Ой, как легко
Отделался военком —
Не посадили!
Но вдруг рекрут-сын в политической слепоте
В нацгвардию влиться не захотел,
Врагом стал убойных планов?
Бывают проблемы отцов и детей
И в недрах преступных кланов!
А может, «сведомые» круто
Набили нам «жареных уток».
С умов из Фэйсбука станется,
У них всю неделю — пятница.


* * * *

Что Дженнифер, что Мэри —
Две курочки, два клона,
Ума понижен рейтинг до уровня травы.
Они там все такие, кухарки Вашингтона,
С извилиной улыбки — богатством головы?


* * * *

Невидим за ставнями, жалюзи, тюлем
За веками «града» убойный залп.
Аукнеться миру гроза июля,
Донецкая огненная гроза!
Отдышаться в селе не успели,
Как опять заработала пушка.
В сад выскочила девчушка —
Сестренку ссадить с качелей.
Ее опередили снаряды.
Трое взрослых и два ребенка —
Расчлененка
Среди обломков Сада, сарая, хаты.


* * * *

Как из детства привет!
Мир забытых примет
В трудный день погостить зашел,
Я обрадовалась ему.
Залетела пушинка на письменный стол —
К письму!


* * * *

Сбили «боинг».
Невинных людей. Что дальше?
Доморощенные стратеги злой сеют ветер,
Демонстрируя в Интернете Умов убожество,
Множат векторы нравственного насилья.
Мировое сообщество
Стороной наиболее пострадавшей
Не Малайзию, не Голландию сделало, а Россию!
В Штатах ждут не дождутся,
когда же начнется война,
Чтобы с выгодой вновь
отсидеться за синей лужей.
Для пожара в Европе
был им стопроцентно нужен
«Боинг» с именем Франц Фердинанд!


Романс о Национальной гвардии

«Их кони черным-черны,
И черен их шаг печатный...»
(Федерико Гарсиа Лорка.
«Романс об испанской жандармерии»)

Шагают они сквозь дым,
К пожарам не привыкать им,
Стреляют не по своим —
Свои это те, кто платит.
Своих, олигархов клан,
Прикроет бандитов свора,
Все нивы сожжет дотла,
Угробит всех без разбора.
Их босс — Коломойский-тролль
Под вой о стране единой
На главную метит роль
В трагедии Украины.
Имел президентов он
В границах Днепропетровска,
Приказы его — закон
Для гвардии отморозка.
С Донбасса рванут на Крым
Волки с начинкой Зверя,
Никто на планете им
Не брат, не единоверец,
Зато каждый первый — враг!
Под грохотом черной мессы
Печатают пеплом шаг
Нацгвардии мракобесы.
Нет миру! Виват войне!
Доволен Арсен Аваков!
Неужто в любой стране
Нацгвария — символ мрака?!..
Дело — к делу, а слово — в слово
Повторяется, просто мороз по коже,
Как же наше
Сейчас похоже
На Испанию 38-го!


«Богатые тоже плачут»

Заводы, бордели, пашни,
Доходы их в черном нале —
Набор дорогих реалий
Вдруг взяли и отобрали!
За так! По какому праву?!
Верните им все, что они украли,
Оно им положено.
На халяву!


* * * *

В стране цвело и зрело воровство,
Страна вождей открыто презирала,
И жили мы в ней все же — ничего
Во времена «Вечернего квартала»!


Первая мировая

В ранах — вши.
Смрад и грязь. Окопы
В человечине и металле.
Эшелоны. Вокзалы. Толпы.
Вой, стон в народе,
И звериный оскал под маскою
Просвещенных ура-патриотов.
Славят Русь, во дворцах жируя,
Пока в поле гниет пехота...
Люди, в массе, и знать не знали,
Что уходят
Не на русско-германскую —
На первую мировую.


Эзоп

Путь к обрыву.
Страх паденья в пропасть.
Отшатнется — копьями толкайте!
Да за что такая вдруг жестокость?!
Не мятежник он и не предатель!
Многие пороки человечьи
Осмеял неугомонный гений,
Стар и млад в свои вплетали речи
Строки из его произведений.
Власть решила: он достоин смерти
За крамолу в формах изощренных,
Так убит был первый на планете
Автор языка для просвещенных.


* * * *

Юность. Обаяние неброское,
Деловой и неприступный вид...
Еле ходит Пани Шумиловская,
Еле дышит, еле говорит.
Не позволил быт стать просто женщиной:
День — за год, а за бедой беда.
Горечь — эпилог судьбы, помеченной
Этикеткой «ветеран труда».
Час, чреватый новой перегрузкою,
С прежними стыкуется впритык.
Не щадит живот свой баба русская,
Спину подставляя под кресты.
Это что за штука — жизнь приватная?
Как понять младой ажиотаж,
Сумки волоча и ноги ватные,
На завод, на рынок, на этаж.
Ловкая, хозяйственная, честная,
То она виновна, то должна.
Износилась плоть. Душа истерзана.
Счастье — сон. Часа четыре сна.
С детства ни огрызка, ни обноска ей
Не дала Фортуна даже в долг.
Видит юность Пани Шумиловская
В книгах, в череде размытых строк.
У метисов конкретного нет ответа
На вопрос о кровях —
Много их перемешано в каждом Я —
Есть язык,
Имена и события, что сложились в историю,
В грозный миг
На планете фатальных человеческих аномалий.
Двадцать лет в Украине мы жили не в мрачном гетто —
На земле разноцветной, родной, которую
От нацистских разбойников упасали
И в Крыму, и в Одессе, и в Николаеве,
По законам любви и братства,
Как сегодня Донбасс
В его черном зареве
За всех нас
Один вынужден отбиваться
От нашествия злобности, тупости, мародерства.
За страданья людей, без вины виноватых
Европейцы, всем вам уже — воздается.
Сторицей воздастся Штатам.
Забродит от лая, угроз и санкций
Муть в правящей голове,
Машину сорвет в кювет.
На скорости ноль пятнадцать,
Взметнутся протуберанцы
В гнездовьях лихих ракет.
Давал же вам Бисмарк благой совет:
Не след
Никому соваться К славянам любых кровей!
Мы Родину больше не сводим
к персонам царя и Сталина,
Поют, не жалобно
«Канарейка, пташечка-соловей».
Пушки бьют, но музы не молчат,
Нипочём ни голод, не война им.
В Херсонесе зреет алыча,
Крупная, как яблоки. Цветная.


* * * *

Ультра отбились умом от уроков
Двух Мировых.
Самомненье их
Не задается каверзными вопросами:
Зачем, кому это надо? –
Уничтожение Юго-востока,
Крыма блокада
Евроамерикосами,
Новый — постгитлеровский — порядок.


* * * *

Наплевать, что потом!
Им сейчас наломать бы побольше дров,
Раскурочив соседский дом Ради личного изобилия!
Недоумки с дипломами разных Оксфордов
Про Чернобыль совсем забыли.
Тормоза отказали.
Ни табу, ни ветто,
Ни давления
нравственного запрета,
Ход их мыслей и действий — расчеловечен.
Им в кипящей стране,
как на мертвых чужих планетах
Можно все.
Благо, собственный дом — далече!
Друзьям
Не достанет снаряд, не взорвется в квартале ракета.
Над землей — тишина,
Понт лазурен, приветлив и весел.
Приезжайте, ребята.
Бог даст, не последнее лето —
Это —
Догуляем компанией на Херсонесе!


* * * *

Не ведают, кем слыли, что знали, то забыли.
Креститься поздно будет, когда ударит гром!
Веселые ребята с мозгами без извилин
Живут уже как будто на шарике ином.


* * * *

Мозги промыли им, оружье дали им,
Чуть что пойдет не так — дадут по шее.
Когда Донбасс падет, войска полезут в Крым,
Насилием в Европе радость сея.
Из Пентагона их на грех благословят —
На подвиги стрельбы по мирным целям.
Будь ласка, промахнись, молоденький солдат,
На мушку взяв ребенка в колыбели!
Промажь, родной! Очнись!
Не тронь детей и вдов,
Бредущих через пекло за водою,
Ракету — хоть одну! — пошли не на Ростов,
А на Берлин, к примеру. Пусть там взвоют!
Пусть сквозь обмана флер увидят черный дым,
 Руины, плоть на гусеницах танков!..
Когда падет Луганск, война пойдет на Крым,
А надо — на Женеву, Лондон, Краков,
Туда, где гуманизм так лицемерно чтим,
А беспредел вершится по закону!..
Когда Донецк падет, война полезет в Крым,
Москва тогда что скажет Вашингтону?
Отлажен механизм вселенского вранья,
Знать зомби не пристало правду жизни.
Разрушат Тель-Авив — Россию обвинят
Еще и в буйном антисемитизме.