деревья пустоты

расцвели наперстки мрака на моем снегу,
и я побежал в пустоту,
в поле я побежал с детородными глазами за пазухой.
из меня выходили умы - умы взгляда, умы нюха,
умы мрака. дерзкими были эти бивни.
в лихорадке я ими бредил,
и одевал их в брачные одежды.
из мрака выходили деревья,
деревья пустоты.
я захотел умолчать их,
но они просочились сквозь мое исчезновение.
так росли грезы,
и молча предавались они разврату в снегу.
молчаливыми были припадки ветра в земле,
в глубокой земле.
я закрылся от ветра, но он душил меня своими порывами.
когда я открыл его, как книгу, он уже был тих,
как овечка.
ранним берегом я укрылся,
поздними очами я занавесился.
в ступор входили кони огня,
и медленное сердцебиение гремело в тишине,
останавливая сон и стон в воздухе.
без вшей было очень тихо,
и лишь сумерки закрадывались в постель.
я прятался от них в смерть,
в металлы,
и она прятала их за пазуху как взятку за душу.
гробовые сумерки лезли ко мне на колени,
и я тихо молился в темноте,
и проповедовал, и кричал,
и входил в новые ветрила.
это было мое имя - то, что я произносил как мантру.
это была моя жизнь - то, что я до сих пор переживаю каждый день.
мой снег и мое око - вот что ждало при окончании пьесе,
вот что стерегло меня и губило одним
смертоносным взглядом.