Из Дневника подруги

В промежностях нью-йоркского квартала нет нежности.
В промежностях нью-йоркского квартала —
сплошная жесть,я от неё устала.

Dear Dr. Rudolf von Hanstein,I would like to inform you that I received your letter of 12/3/2015. I would just like to note that my current address is:;108-15 63 Rd, Forest Hills, New York 11375.
With best wishes,Marina Kuzhman

Вот так и жила: между официальным письмом, которое надо написать вежливо и без ошибок, и жизнью, в которой уже не оставалось ни вежливости, ни сил.
Когда я торговала в воскресенье, ко мне подошёл какой-то американец и стал говорить гадости про Хиллари.Я с ним не спорила — была занята, разговаривала с костюмером.Но, если честно, в душе я его негодование отчасти разделяла.
Напоследок он сказал:
— Челси жалко.
Да, жалко бедную Челси. Я где-то читала, что благотворительная организация платит ей всего 65 тысяч в час.
У меня на этой неделе на питание было отложено 11 долларов. Я подумала: всё-таки, наверное, один надо выслать Челси.Пусть у неё будет не просто 65 тысяч в час, а 65 тысяч плюс один доллар.
А может, таких, как я, много найдётся.Её же знает весь мир.Вот каждый и пришлёт по доллару.
А я вот уже 23 года жила в этой благодатной стране —без легальных документов, без права на работу, без права на нормальную жизнь.И меня никто не знает.;А кто знает — тоже не вышлет один доллар из своих недельных расходов.
Как это грустно сознавать.
Но на меня идут гонения —за что?;За взгляды, мнения и сомнения…
С конца 1998-го до 2005-го меня травили звуками самолётов.Эта отработанная классическая музыка, доводящая до паник-атак.Жуткая боль в груди, в области сердца.Ходишь весь день, как будто у тебя нож в грудь вставлен.
Потом пошли другие эксперименты надо мной.За опыты над живыми людьми фашистам устроили Нюрнбергский процесс те, кто сегодня покрывает подобное или стыдливо делает вид, что ничего не происходит, — получают премии и аплодисменты.
Потом, в 2015-м, я переехала в Квинс — и опять начались самолёты.Но я уже реагировала не так остро.Наверное, человек ко всему привыкает.Даже к тому, к чему привыкать нельзя.
А ведь когда-то мне казалось, что это была любовь и счастье.Оказывается, счастье и правда происходит от happen — от того, что случается.Как у Пушкина: “счастье — случай, миг могучий.”
Только для меня это оказалось настоящим, а для него, как потом объяснили:;“It was not about P.M. Это было служебное мероприятие.”
Но как говорил один наш преподаватель по историческому материализму:
“Все мужчины одинаковы, только зарплату получают разную.И женщины все одинаковые, только в постели ведут себя по-разному.”
Судя по дальнейшим отзывам, я ему всё-таки запомнилась.Как он потом писал:
“Это не было в отрыве от предвыборной кампании.Это было главным событием предвыборной кампании.”
Чем же я так привлекла внимание?
Телевизор я тогда почти не смотрела.У меня в студии стоял какой-то старый ящик, он плохо работал, да и особенного интереса у меня не было.Они говорили быстро, я не всё понимала.Я только любила рекламу.
Не потому, что сходила с ума по товарам.Я вообще почти ничего себе не покупала.Не любила таскаться по магазинам.Да и кэшевого потока у меня, мягко говоря, не было.
Я любила слушать музыку, которую делал мой любимый.Он был музыкантом и работал в телевизионной рекламе.Даже если не он делал именно эту рекламу, его влияние, его душа чувствовались во всём.Потому что он был гением.Суперталантлив.Так говорили о нём знакомые музыканты.
Наверное, поэтому он и не стал по-настоящему большой звездой.Чем больше талант — тем труднее встроиться.Как писал Лермонтов: наверх идут ловкие.
Да, Стивен негласно принадлежал к американской элите.И между нами была такая энергия, что её трудно было не заметить.
И этот дар — gift, present — это не какие-нибудь шмотки, квартирки, бумажки.Это не “если ты мне — то я тебе”.Это просто — это.
А какой у него был голос.
Я звонила, когда точно знала, что он уехал и его нет дома,только чтобы сто раз прослушать его message на стационарном телефоне.Тогда ещё не было мобильных.
“Hi, this is Steve. I cannot take your call right now, but I’ll call you soon.”
Я звонила по сто раз.Потому что думала о нём каждую минуту, каждую секунду.Я жила им.
Он записал этот message сразу после нашей встречи —когда я уже решила не звонить ему и не искать с ним встречи,потому что поняла: мною завладели чувства, которые я не могу подчинить,с которыми я не могу справиться.
Я чувствовала, что попадаю в какое-то мощное течение.Что оно, может быть, сильнее моего чувства ответственности.Что у меня дочь в России, которую я не видела больше двух лет.Что я собираюсь уезжать.Что всё это не вовремя, не к месту, не по плану.
Но в этом message как раз и слышались всё его нетерпение и страх —что мы больше никогда не увидимся.
Я помню, с каким напором он добивался нашей второй встречи.И я поняла, что не могу с ним расстаться.
Что только с ним я обретаю цельность.;С ним я есть.
Я тогда поняла, что любовь — это не “роман”, не “отношения”, не “событие”.Это когда рядом с другим человеком ты вдруг впервые есть.
I am — I am.
С ним я присутствую в этом мире.
Случилось что-то неопровержимое —то, что всё меняет, как рождение или смерть.
Любовь не просто входит в жизнь —она перестраивает её. Всё начинает идти по-другому,как будто ты вдруг оказалась на другой планете и все твои планы, обязательства, наработанные клише больше не имеют значения.
Я слушала его голос по сто раз. Потому что думала о нём каждую минуту.Потому что иногда один голос удерживает тебя в мире лучше, чем паспорт, работа и жильёС ним я присутствовала в этом мире. Без него — как будто меня всё время стирали.
Но жизнь не спрашивает, что для тебя главное.Она просто ставит тебя туда, где ты будешь выживать
Мой знакомый поэт Урин писал:
“Любовь не страсть.”
Наверное, потому что он был мужчина.
Потому что для женщины, как писала Цветаева:
“Любовь всегда страсть.”
И, может быть, поэтому была возможна Эдит Пиаф.Такая страстность, соединённая с простотой, с народностью, с каким-то почти религиозным напряжением.;Она завораживала и облагораживала.
А я потом смотрела на всё это и не понимала:если уж они так на мне зациклились, почему, когда я попросила о гринкарте, мне передавали через знакомых:
“Какая гринкарта? You are a living legend.”
Очень удобно быть живой легендой,когда у тебя нет документов, денег и будущего.
И потом начали уничтожать меня на глазах у всех.Из этого сделали шоу.Особенно на телевидении. Мой виртуальный образ присутствовал везде.
Но никто не подошёл ко мне и не сказал:
— Может, тебе нужна помощь?
Наверное, многие думали:ну у тебя же роман с главным жандармом Америки —;вот он пусть тебе и помогает.
Логично.
Я вообще люблю всех оправдывать.Так легче жить.
Но жизнь всё равно ставила меня туда, где надо было просто выживать.
Я торговала на улице.Ходила на уборки.Переезжала из комнаты в комнату.Жила среди чужих детей, чужих запахов, чужих правил, чужой усталости.
Я была так больна после 2006-го, что только в последние месяцы начала чувствовать себя лучше.Последние два года мне даже трудно было разговаривать.
Я работала у религиозных еврейских семей. Там общение минимальное, у них так много детей, что они сами живут на пределе сил. Они не замечают твоего состояния — не потому, что жестоки, а потому, что им просто некогда замечать.Они сами тащат такой воз, что не до разборок, в каком ты душевном или физическом состоянии.
А потом меня понесло на Брайтон.
Там я встретила Татьяну и с ней художницу из Ростова, которая тоже уже пятнадцать лет жила здесь без документов.Её подруги хорошо устроились в Испании, и все мечтали рвануть в Европу.
Как сказала одна моя знакомая, у которой, между прочим, американский паспорт:
“Из Нью-Йорка к чёрту бы на рога уехала.”
А что говорить про нас —без легальных документов,застрявших здесь на десятилетия.
Мне тоже хотелось уехать.Но меня удерживала Вика.
В воскресенье я видела другую Татьяну — модель, работавшую с лучшими мировыми дизайнерами.Она хотела купить мою квартиру в Питере и уехать с ребёнком, за которого долго судилась с бывшим любовником.У всех, даже у самых удачливых, были свои бездны.
Мы с ней хорошо выпили, закусили,а потом она перестала отвечать на мои звонки.
Но я и сама не сразу позвонила.Вся эта сплошная нестабильность;очень охлаждает дружеский пыл.
Продали и предали,а потом затренькали,а потом заакали ,а потом заохали —ах, какая Ли,;мы так не смогли, мы там так отстали,да ещё вдали.Потому не издали,;потому и предали,потому и продали.Ты нас не грузи —мы и так в грязи.
Интернет работал плохо.Мышка не слушалась.А мне уже хотелось отсюда съехать,не успев толком привыкнуть.
Мне трудно слушать музыку по интернету.Я люблю живую.Тем более здесь каждый вечер можно было пойти на концерт,где исполняли музыку гениальных композиторов;очень талантливые музыканты.
Я не хочу никого хаять,но всё это напоминало мнеосколки разбитого зеркала.
Иногда — очень красивая рефлексия.Но всё равно как-то грустно и неловко.
Двадцать три года здесь.Весь мир вокруг меня как будто крутился.;Многие известные люди меня знали.А я без документов не видела маму больше двадцати трёх лет.
Полное игнорирование.
С одной стороны —я вроде бы так и осталась живой легендой.
С другой —как человек со своими человеческими нуждами;я была никому не нужна.
И даже тот факт, что надо мной издевались,что меня травили,что я жила под этим давлением, —тоже как будто оставался в стороне.
Как будто ничего особенного.Как будто это норма жизни.
И все эти политики,все эти рассуждения о правах человека,все эти музыкантики и актёришки,подвывающие политикам, —всё это так часто оказывалось не про человека,а про декорацию вокруг него.
27 ноября.Торговала.Дождь.Суббота.Устала.Проснулась рано.На интернете мышка не работает.
Стала перечитывать про Зощенко.
Зощенко был убеждён, что язык, который, по мнению Чуковского, способен передать лишь недомыслие и душевное уродство, может выразить и запечатлеть всю сложность жизни, самые разные и противоречивые её проявления.
Не только “глупость”, “мещанство”, “жульничество”,но и настоящую трагедию, незаурядный ум, наивное добродушие… энтузиазм.
В убогой, беспомощной, жалкой и косноязычной речи своего героя Зощенко открыл поистине золотоносную жилу новой художественной выразительности.
Может быть, потому я всё это и записывала.