Из истории пророчеств-5

ПРОРОЧЕСТВА ФЕОФАНА ЗАТВОРНИКА

(По материалам Интернета)

(Продолжение)

*   *   *
В 1964 году на самый праздник Богоявления исполнилось ровно 70 лет со дня блаженной кончины приснопамятного Епископа Феофана, известного верующим русским людям под именем «Вышенского Затворника».
Замечательна жизнь этого великого светильника Российской Церкви перед наступлением столь грозных времен для нее и для всей России, как замечательно и то огромное духовное богатство, которое оставил он нам в виде своих, поистине драгоценных, письменных творений, могущих составить целую библиотеку. Эти письменные творения представляют собою ценнейшее руководство подлинной духовной жизни – той «жизни во Христе», которой жили на протяжении вот уже почти двадцати веков все истинные подвижники и ревнители православно-христианского благочестия. Они, эти творения святителя Феофана, раскрывают перед нами всю глубину и ни с чем не сравнимую возвышенную красоту духовной жизни, а потому всякий стремящийся жить подлинной духовной жизнью не может не знать и не ценить их, а кто еще с ними не знаком, тот должен познакомиться. Это – как бы «пробный камень» правильного подхода к духовной жизни, истинно-православной ее оценки и понимания в наше лукавое время, когда столь многие «влаются» всякими ветрами всевозможных лжеучений (Еф.;4,;14) и увлекаются «философией и пустым обольщением по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу» (Кол.;2,;8).

Сама жизнь святителя Феофана говорит за себя и служит лучшей рекомендацией всего вышесказанного, внушая к нему и к его письменным творениям полное доверие и высокое уважение.

В мире Георгий Васильевич Говоров, святитель Феофан был сыном священника св. Владимирской церкви села Чернавка Елецкого уезда Орловской губернии. Родился он 10 января 1815 года. Получив первоначальное обучение в родительском доме, он прошел затем курс Ливенского духовного училища и Орловской духовной семинарии (1831–1837). Здесь, несомненно, и получил он ту цельность направления и серьезный закал мысли, которые давала наша старая духовная школа своим лучшим питомцам. Как лучший воспитанник, он был отправлен на казенный счет в Киевскую Духовную Академию. С большим прилежанием изучал он богословские науки, и тут же, в тиши молитвенного уединения среди Киевских пещер, этих безмолвных, но красноречивых памятников нашей родной старины, созрела в нем мысль стать на путь иноческого мироотречного жития. Подав прошение об этом, он еще за несколько месяцев до окончания курса был пострижен в монашество с именем Феофана. Постриг был совершен ректором Академии Преосвященным Иеремиею 25 февраля 1841 года; 7 апреля того же года инок Феофан был рукоположен во иеродиакона, а 7 июля – во иеромонаха. На всю жизнь потом запечатлелось в сердце молодого инока наставление, данное ему после пострига духовником Лавры прославленным старцем иеросхимонахом Парфением. «Вот вы ученые монахи, – сказал ему старец, – набравши себе правил, помните, что одно нужнее всего: молиться – и молиться непрестанно умом в сердце Богу, вот чего добивайтесь!»

По окончании в том же 1841 году Академии и защите магистерской диссертации иеромонах Феофан в течение пяти лет подвизался на духовно-учебном поприще. Своим воспитанникам он постоянно внушал, что главным делом их должно быть Богоугождение, а «научность», как он выражался, есть лишь придаточное качество. Особенно подчеркивал он, что «всякая наука, преподаваемая христианину, должна быть пропитана началами христианскими, и притом православными». «У нас самое опасное заблуждение, – говорил он, – то, что преподают науки без всякого внимания к истинной вере, позволяя себе вольность или ложь в том предположении, что вера и наука – две области, решительно разъединенные. Дух у нас один. Он же принимает науки и напитывается их началами, как принимает веру и проникается ею. Как же можно, чтобы они не приходили в благоприятное или неблагоприятное соприкосновение здесь?» В 1842 году иеромонах Феофан был назначен инспектором и преподавателем логики и психологии в Новгородской духовной семинарии; в 1844 году переведен на должность преподавателя нравственного богословия в С.-Петербургскую Духовную Академию. Здесь с 1845 года на него была возложена и должность помощника инспектора Академии, а затем он был назначен еще членом комитета для рассмотрения конспектов преподаваемых в семинариях учебных предметов. Административные обязанности, однако, весьма тяготили инока, которого влекла к себе уединенная строго-подвижническая жизнь. Промысел Божий вскоре избавил его от этого, указав ему иной путь. В 1846 году он получил назначение на должность члена Российской Духовной Миссии в Иерусалиме. Семилетнее пребывание о. Феофана в Святой Земле имело для него громадное значение. Душа его питалась здесь священными библейскими воспоминаниями; он посещал знаменитую Лавру преп. Саввы Освященного и другие древние обители, знакомясь со сказаниями о подвигах прежних отшельников и наблюдая жизнь современных подвижников. Знание древних языков давало ему возможность изучить на месте ценные рукописи отеческих творений, которые получали для него особенную жизненность при постоянном созерцании священных памятников древности. Благодаря этому он все глубже и глубже проникался духом великих христианских аскетов, практически изучая подвижническую жизнь у самых первоисточников и древних рассадников иночества.

По возвращении в Россию иеромонах Феофан в 1855 году был возведен в сан архимандрита с назначением на должность ректора Олонецкой духовной семинарии. Но ему и года не пришлось пробыть на этой должности. В том же году он был отправлен в Константинополь настоятелем тамошней Русской посольской церкви, где пробыл около двух лет. И это время он широко использовал для углубления своего знакомства с восточным иночеством и, в частности, для изучения подвижнической жизни на Афоне.

В 1857 году архимандрит Феофан, уже стяжавший себе известность в духовных кругах своей образованностью и аскетической настроенностью, был вызван в С.-Петербург и получил назначение ректором С.-Петербургской Духовной Академии. Вместе с тем ему было поручено наблюдение за преподаванием Закона Божия во всех светских учебных заведениях столицы и ее окрестностей.

Но и на этой должности он пробыл недолго. В 1859 году он был хиротонисан в Александро-Невской лавре Высокопреосвященным Митрополитом С.-Петербургским Григорием с сонмом иерархов в сан Епископа Тамбовского. Преосвященный Феофан ревностно исполнял свое епископское служение и очень много сделал для Тамбовской епархии, но административные обязанности епархиального архиерея не пришлись ему по душе, так как отвлекали его от подвигов Богосозерцания и молитвы, к которым он от юности стремился. Он начал мечтать о полном уединении и еще в бытность на Тамбовской кафедре присмотрел себе «возлюбленную смиренную пустынь Вышенскую, которой нет ничего на свете краше». Однако тогда еще ему не удалось своего намерения исполнить. В 1863 году он был переведен на епископскую кафедру в г. Владимир на Клязьме. Три года его служения здесь также ознаменовались неусыпной и ревностной архипастырской деятельностью: он часто совершал Богослужения, неутомимо проповедовал, предпринимал постоянные поездки по епархии, развил миссионерскую деятельность для возвращения заблудших в лоно Церкви, открывал церковно-приходские школы, основал, как и в Тамбове, женское епархиальное училище и положил начало изданию «Епархиальных Ведомостей». Благостный, участливый ко всем, он в полном смысле слова делил с своей паствой и радость и горе, чутко отзываясь своим любящим сердцем на все.

С юных лет святитель Феофан горел особенной любовью и благоговением к памяти великого духоносного наставника и столпа Российской Церкви св. Тихона Задонского и в 1861 году сподобился великой радости участвовать в торжестве открытия его святых мощей. Можно полагать, что это торжество окончательно укрепило в нем давно уже взлелеянное им в глубине души намерение, по примеру святителя Тихона, совершенно уединиться от греховного мира, уйдя в затвор.
«Наступил, наконец, 1866 год, когда много ранее задуманное совершилось», – так пишет об осуществлении этого намерения святителя один из его ближайших родственников. Святитель Феофан подал Святейшему Синоду прошение об увольнении на покой. Просьба эта была совершенно необычной, так как годы святителя не давали для нее оснований. Первенствующий член Синода Митрополит Исидор счел нужным запросить святителя Феофана, какие причины побудили его подать такое прошение. Святитель ответил, что он стремится к созерцательной духовной жизни, но вместе с тем не отказывается от работы на пользу Церкви, предполагая посвятить свое время в уединении письменным трудам. Синод удовлетворил его прошению, назначив ему для пребывания избранную им Вышенскую пустынь и определив годовую пенсию в сумме 1000 рублей. Трогательное прощание Епископа Феофана со своей Владимирской паствой состоялось 24 июля 1866 года. Совершив в этот день в последний раз в своем кафедральном соборе Божественную Литургию, святитель обратился к своей пастве с проникновенным прощальным словом. В храме стояла глубочайшая тишина, прерываемая лишь тихими рыданиями скорбевших о разлуке с своим любимым архипастырем владимирцев. Замечательно было это слово, дышавшее необыкновенной сердечностью и задушевностью и вместе с тем проникнутое горячей ревностью о спасении душ оставляемых им пасомых.

«Не попеняйте на меня, Господа ради, – говорил святитель, – что оставляю вас. Отхожу не ради того, чтобы вынужден был вас оставить. Ваша доброта не допустила бы меня переменить вас на другую паству. Но, как ведомый, ведусь на свободное от забот пребывание, ища и чая лучшего, – как это сродно естеству нашему... Кроме внешней необходимости, есть необходимость внутренняя, которой внемлет совесть и которой не сильно противоречит сердце... Об одном прошу любовь вашу, – оставя суждения и осуждения сделанного мною шага, усугубьте молитву вашу; да не отщетит Господь чаяния моего и дарует мне обрести искомое мною. И я буду молиться о вас, буду молиться, чтобы Господь всегда ниспосылал вам всякое благо – улучшал благосостояние и отвращал всякую беду, паче же, чтоб устроял ваше спасение. Спасайтесь, и спаситесь о Господе! Лучшего пожелать вам не умею. Все будет, когда спасены будете».

В этих словах излилась вся душа святителя Феофана. Это именно то, о чем он потом постоянно писал в своих письмах, о чем он настойчиво твердил и на разные лады повторял в своих богомудрых вдохновенных творениях. Вторая половина его прощального слова не менее знаменательна. В нем он указывает на единственно верный путь спасения и предостерегает от тех льстивых и лживых учений, которые и довели, в конце концов, нашу Родину до гибели. Святитель напоминает своим бывшим пасомым слова св. Апостола Павла: «О, Тимофее! Предание сохрани».

«Сохраните, – продолжает он дальше, – что Господом и Его Святыми Апостолами предано Церкви и что одно поколение христиан передает другому. Напомнить о сем вам понуждаюсь того ради, что ныне много лживых учений ходит между нами: учений растлительных, подрывающих основы веры, расстраивающих семейное счастие и разрушающих благосостояние государства. Поберегитесь, ради Господа, от сих учений! Есть камень, коим испытывают золото. Испытательным камнем да будет для вас св. учение, издревле проповедуемое в Церкви. Все несогласное с сим учением отвергайте, как зло, каким бы титлом благовидным оно ни прикрывалось... Это напоминание прошу принять, как последнее завещание».

Это, как мы увидим дальше, было предупреждением и завещанием великого духовного наставника не только Владимирской пастве, но и всему русскому народу, который жестоко поплатился за то, что не внимал делаемым ему предостережениям.

Преподав благословение своим плачущим духовным чадам, святитель Феофан уехал из собора, а через четыре дня, после напутственного молебна в своей домовой церкви, направился в Вышу. С тех пор началась его подвижническая жизнь в затворе, которая продолжалась без малого 28 лет (!) В течение первых шести лет святитель постепенно приготовлял себя к полному затвору: он наравне со всеми иноками неопустительно посещал все монастырские службы, а в воскресные дни и великие праздники, сам совершал Божественную литургию соборне с монастырской братией. Своим благоговейным священнослужением он вселял во всех сослужащих с ним страх Божий. Никто никогда не слышал от него в алтаре постороннего слова. Стоял он во храме, по словам очевидца, благоговейно, тихо, не озираясь никуда, бодренно, как воин перед Христом, Царем Небесным. И все больше и больше внутренне уходил от мира, погружаясь в созерцание и молитву. Случалось, что инок, подносивший владыке антидор, стоял перед ним несколько минут незамеченным, пока погруженный в молитву святитель не открывал своих очей.

В 1872 году Преосвященный Феофан сам устроил себе в своих келлиях домовую церковицу и освятил ее во имя Богоявления. Этот праздник, носящий по-гречески наименование «Феофания» и созвучный его имени, пользовался особым его почитанием. С этого времени святитель окончательно затворился в своей келии: сам никуда не выходил и к себе никого не пускал, кроме своего духовника и настоятеля пустыни да еще келейника Евлампия, снабжавшего его просфорами и вином для совершения литургии и всем необходимым. В течение 21 года Преосвященный Феофан сам совершал в своей келейной церквице Божественную Литургию: сначала только по воскресным и праздничным дням, а в последние 11 лет – ежедневно.

Когда его спрашивали, как он служит литургию, святитель отвечал: «Служу по служебнику молча, а иногда запою». Постничество, умерщвление плоти у него было совершенное: он, по словам имевших доступ к нему, как бы весь был проникнут духовностью, и тело свое питал только для того, чтобы оно помогало духу его жить свободно и легко. Всю свою пенсию святитель рассылал бедным, оставляя себе только небольшую сумму на выписку книг. В полном согласии с наставлениями древних Отцов и своими собственными, святитель Феофан духовные подвиги и умственные занятия перемежал с ручным трудом.

Он, как свидетельствуют об этом вещи и инструменты, найденные после его смерти в его келии, занимался иконописью, был превосходным резчиком и слесарем, отлично знал токарное и столярное ремесло и сам шил себе одежду. Но главную часть времени великий святитель предавался Богомыслию, и плодом его вдохновенных созерцаний явились его многочисленные письменные труды неизмеримо-важной ценности. Так, он перевел на русский язык целый ряд творений древних подвижников и наставников духовной жизни. Этот труд его, обнимающий собою пять томов и известный под именем «Добротолюбия», содержит в себе учение об искоренении страстей и о способах благодатного возрождения поврежденной грехом человеческой души.

Ценнейшими богословскими трудами святителя Феофана являются также его Толкования на послания св. Апостола Павла, Толкование 118-го и некоторых других псалмов, «Евангельская История о Боге Сыне, воплотившемся нашего ради спасения», «Начертание христианского нравоучения», «Путь ко спасению», «Невидимая брань» и мн. др. С.-Петербургская Духовная Академия еще в 1882 г. «в выражение глубокого уважения к неутомимой и многоплодной литературной деятельности преосвященного Феофана в области православного нравственного богословия и истолкования Священного Писания» избрала его своим почетным членом, а в 1890 году «за его многочисленные и замечательные богословские сочинения» удостоила его степени доктора богословия.

Но не менее замечательной и многоценной была и его огромная переписка. Оставив суету мира и прекратив внешнее общение с миром, святитель Феофан не оставил человеческий мир, обуреваемый многими страстями, своей архипастырской любовью и заботами о его спасении. Не общаясь с людьми лично, он общался со всеми, искавшими его духовного наставления и советов, письменно. Он охотно отвечал на письма каждому, кто обращался к нему, имея нужду в духовном окормлении. Когда в России стало известно, что в Вышенской пустыни появился дивный затворник, исполненный отеческой любви к людям, со всех концов нашей необъятной Родины полетели туда письма с выражением духовных и телесных скорбей, с горькими сетованиями на неправды свои и людские, на мирскую суету и душевное томление. Ежедневно святитель получал от 20 до 40 писем и на каждое письмо спешил с нежною истинно-отеческою любовью ответить. Письма Преосвященного Феофана – это истинное сокровище: они отличаются необыкновенной живостью слова, теплотою чувства, четкостью мыслей, образностью сравнений и, при всей простоте изложения, необыкновенной глубиной, тонким пониманием человеческой души. Они изданы в нескольких сборниках под разными заглавиями, как-то: «Письма о христианской жизни», «Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться?», «Письма к разным лицам» и просто «Собрание писем» в 8-ми выпусках.

Как личный великий подвиг жизни святителя Феофана, так и его глубокое проникновение в самую сущность подлинной христианской жизни, дает ему бесконечное превосходство, как учителю христианской нравственности, над всеми современными системами христианского нравоучения, появляющимися у нас и на Западе – у римокатоликов и протестантов. Заслуга его в этом отношении беспримерна, и он не имеет для себя равного ни в прошлом, ни в настоящем. Таково значение нашего великого святителя для всего Православия.

Как замечательна была вся жизнь святителя Феофана, так замечательна была и его воистину блаженная кончина. В самый день великого праздника Богоявления, который был предметом его особенного почитания, 6 января 1894 года, преданный келейник святителя Евлампий, не слыша обычного условного знака к чаю, заглянул в келию и увидел святителя лежащим на кровати. Подойдя к нему, он увидел его уже скончавшимся. Левая рука святителя лежала на груди, правая была сложена как бы для благословения. На столике рядом лежала раскрытая январская книжка «Душеполезного чтения». При облачении почившего в архиерейские ризы на лице его явно для всех просияла блаженная улыбка...

Три дня стоял усопший святитель Феофан в своей маленькой домовой церкви, посвященной им празднику Богоявления, и три дня – в соборном монастырском храме, и никаких признаков тления не было замечено: почивший производил впечатление мирно и тихо спящего человека. Только 12 января в теплом монастырском соборе состоялось торжественное отпевание святителя Феофана, совершенное Преосвященным Иеронимом, епископом Тамбовским, с сонмом духовенства и хором певчих. На отпевание собралось несметное множество народа, не помещавшегося в храме. Многие пришли с котомками за плечами за 200 и 300 верст – только бы поклониться почившему великому святителю и испросить его молитв за себя. Слышались плач и рыдания...

Но не в том задача, чтобы дать исчерпывающую характеристику замечательной личности, жизни и трудов этого дивного столпа нашей Российской Церкви за последнее время, а в том, чтобы обрисовать его как пророка Божия, посланного русскому народу перед наступлением грозных времен, как провозвестника кары Божией русскому народу за его измену своему призванию, за его богоотступничество, за попрание им св. Православия, за отход от священных заветов своего Просветителя св. равноапостольного князя Владимира.

*   *   *

Дабы понять и оценить во всей силе значение Преосвященного Феофана для русского народа, верным сыном которого он являлся, необходимо бросить хотя бы беглый взгляд на то, что представляло собой современное ему русское общество. Оно являло собою крайне печальное зрелище. Оторвавшись, под губительным влиянием западной лжекультуры, от своего родного православного корня, оно не пришло ни к чему, не создало, да и не могло создать никаких положительных идеалов. Губительнее всего был тот глубокий разлад, та пропасть, которая образовалась между простым народом, сохранявшим еще преданность родной старине, и руководящим образованным классом, так называемой «интеллигенцией», порвавшей почти все связи с прошлым и сделавшейся в русском народе как бы каким-то особым народом, не помнящим родства. Дабы не быть голословными, предоставим здесь говорить современному наблюдателю, так характеризующему тогдашнюю русскую жизнь:

«Современное русское общество превратилось в умственную пустыню. Серьезное отношение к мысли, искреннее уважение к науке почти исчезли, всякий живой источник вдохновения иссяк. С падением философии логика сделалась излишним бременем; умение связывать свои мысли отошло в область предрассудков; никогда еще русская литература не стояла так низко; никогда еще легкомыслие и невежество так беззастенчиво не выставлялось напоказ. Самые крайние выводы самых односторонних западных мыслителей, обыкновенно даже и непонятые и непереваренные, смело выдаются за последнее слово европейского просвещения... Современный образованный человек потерял свое равновесие. Нигде он не находит твердой точки опоры. Среди бесконечного множества частностей у него исчез всякий общий взгляд. Никогда еще не было такого всеобщего шатания, такого умственного мрака. Сильная мысль, крепкие убеждения, высокие характеры становятся редкостью». («Наука и религия», Б.Н. Чичерин.)

В религиозно-нравственной области картина современной святителю Феофану русской жизни – еще мрачнее, еще безотраднее. Безверие, нигилизм, беспринципность, отрицание каких бы то ни было религиозно-нравственных устоев и тут же порой – нездоровое истерическое увлечение крайними сектантскими лжеучениями, спиритизмом, оккультизмом, теософией, черными мессами и т.п. – все это ясно показывало, что русское общество тяжко болеет, что оно заражено тяжелым, трудноисцелимым недугом, что оно переживает мучительный нравственный кризис. Существо этого кризиса метко определил один из наших поэтов того времени: «Не плоть, а дух растлился в наши дни, И человек отчаянно тоскует; Он к свету рвется из ночной тени И свет обретши, ропщет и бунтует. Безверием палим и иссушен Невыносимое он днесь выносит!.. И сознает свою погибель он, И жаждет веры... Но о ней не просит.» (Тютчев)

«Безверие» – вот, где корень всех зол, вот, что привело образованного русского человека к этому шатанию умов и сердец, к этому гнетущему духовному кризису. Но откуда взялось это «безверие» в русском народе, который со времен святого князя Владимира настолько воплотил в своей жизни высокие евангельские идеалы, что заслужил название «народа-Богоносца», сделался подлинно «Святою Русью», как свидетельствуют об этом беспристрастные исторические памятники?

Это «безверие» и порожденное им шатание умов и сердец было занесено к нам с Запада. Оно посеяно было у нас в результате слишком стремительного и неосторожного сближения с чуждой нам по духу, полуязыческой западноевропейской культурой. Судьбы каждого народа, как и судьбы каждого отдельного человека, несомненно, – в руках Божиих. И каждый народ имеет свою особую, указанную ему Богом миссию, свое призвание. Уклонение от этой миссии неизбежно влечет за собой катастрофу, ибо никто не может безнаказанно идти против воли Божией.

У русского народа была своя высокая миссия, несомненно, Богом ему определенная – быть хранителем истинной веры в мире, быть светочем св. Православия для всего остального человечества. И пока русский народ сознавал величие этой своей миссии, пока он дорожил своим св. Православием, он благополучно выходил из всех постигавших его исторических потрясений. Но вот, к несчастию для русского народа, а как мы видим теперь, и к несчастию для всего человечества, русское передовое общество в конце XVII и начале XVIII веков начало резко отклоняться от предназначенного ему Богом исторического пути.

Мы далеки от того, чтобы огульно осуждать все реформы императора Петра I, «прорубившего окно в Европу» и заимствовавшего с Запада много полезного для усовершенствования русской техники, военного и корабельного дела и вообще всего того, что касается благоустроения земной жизни человека. Не сами по себе эти внешние заимствования были губительны – роковым для русского народа в ту пору оказалось его внутреннее, духовное сближение с Западом, который праздновал как раз тогда эпоху так называемого «Возрождения», то есть отречения от последних остатков христианства, какие еще оставались в латинстве, и возвращения к идеалам язычества.

Наглядным примером правильного отношения к петровским реформам должен был бы служить случай с великим нашим святителем Митрофаном Воронежским, которого очень любил и чтил сам Император Петр. Св. Митрофан с полным сочувствием относился ко многим мероприятиям Петра, но лишь до тех пор, пока они не шли вразрез с православным благочестием русского народа, не подрывали устоев св. православной веры и не разрушали той истинно христианской аскетической нравственности, в которой веками до того воспитывались все русские люди от князей и царей до последнего простолюдина. Известно, что на закладку русского флота св. Митрофан пожертвовал имп. Петру все сбережения от архиерейских доходов в огромной по тому времени сумме 6000 рублей и затем постоянно отсылал ему новые сбережения с надписью: «на ратных». Но когда однажды Петр пригласил его к себе во дворец, он отказался войти туда, увидя перед воротами и на дворе статуи языческих божеств. Царь сильно разгневался на него за это, но святитель оставался непреклонен. И что же? Петр в конце концов уступил – приказал убрать статуи, а по кончине святителя плакал о нем и сам нес его гроб до могилы. В этом простом, но жизненном примере ясно был указан русскому человеку правый путь в отношениях с Западом: можно заимствовать с Запада все, что там действительно есть хорошего и полезного, но не забывать при этом ни с чем не сравнимого превосходства сокровищ своей родной православной веры, помнить свое высокое призвание и не приобщаться чуждому нам западному духу губительной для душ противоестественной смеси извращенного христианства с возрожденным язычеством.

Но, увы! Слишком соблазнительными показались русскому человеку приманки глубоко-земной западной культуры, потакавшей всем низменным страстям и похотям падшего человека. Падать вниз, катиться по наклонной плоскости всегда легче, чем держаться на высоте своего положения, своего призвания. Вот мы и покатились!.. И хотя внешняя, чисто-земная культура у нас продолжала развиваться и совершенствоваться, – зато внутренняя культура, культура православно-христианского духа стала быстро улетучиваться. Со времен Петра мы начали заимствовать с Запада и пересаживать на благодарную, черноземную русскую почву все, что попало, без всякого разбора. «Все хорошо, что не наше» – стало лозунгом русского общества XVIII в., а наше исконное родное, вплоть до святынь нашей веры, оплевывалось и высмеивалось, – в крайнем случае, признавалось законным достоянием «мужика», который стал каким-то низшим существом, представителем какой-то особой, отсталой расы русского народа. В этом диком увлечении всем западным дошли, наконец, до такого сумасбродства, что презрели даже свой родной русский язык. Французский язык оказался почему-то лучше, прекраснее, благороднее, выразительнее нашего родного русского языка, а самыми лучшими воспитателями и желаннейшими наставниками и учителями русского молодого поколения сделались французские лакеи, дворники, горничные, парикмахеры, по большей части, до мозга костей глубоко развращенные и наше юношество так же глубоко развращавшие, учившие его безверию, нигилизму и разврату.

Вместо святоотеческих творений, которые были любимым чтением наших благочестивых предков, русские нравственные уроды XVIII-го века зачитывались пошлыми и гнусными французскими романами, пропитанными все тем же духом безверия, пошлости, бесстыдного цинизма и всякой нравственной нечистоты. Всякое новое веяние, всякое новое течение в развращенной лжекультурной жизни Запада сейчас же раболепно и подобострастно у нас подхватывалось, всячески распространялось, прививалось и насаждалось как верх «культурных достижений» человечества. Особенно губительными для нас оказались плоды посеянных у нас в эпоху императрицы Екатерины II идей французской, так называемой «просветительной», философии XVIII-го века. Безбожные и революционные идеи, под впечатлением только что разразившейся Великой Французской Революции, настолько захватили тогда русское общество, что вызвали серьезное беспокойство даже в наших весьма либеральных правительственных кругах. Посеянная зараза, поскольку ей не было оказано с самого начала решительного противодействия, не могла не распространяться все шире и шире. Нисколько не удивительно поэтому возникновение всевозможных тайных революционных кружков и движение декабристов в начале следующего XIX-го века. Весь XIX век проходит под знаменем дальнейшего импорта с Запада всех возникавших там безбожных материалистических и революционных учений и течений, вплоть до пресловутого марксизма-коммунизма, окончательно сгубившего нашу несчастную Родину.

Конечно, все это происходило не случайно, не делалось само собой. Особые темные силы, которым ненавистна была наша Родина как оплот истинной веры на земле, веры Православной, систематически работали над тем, чтобы развратить наши молодые поколения и сделать Святую Русь жребием сатаны. Но досадно и до глубины души больно за тех наивных и неразумных русских людей, которые и тогда не понимали, да и теперь еще не понимают, кто, как и зачем толкал русский народ в пропасть безверия и разврата. Ну вот и докатились, наконец, до страшной кровавой бездны, до жуткого коммунистического ада, который готовится теперь поглотить уже весь мир. Не время ли, не пора ли, хоть теперь, прозреть всем и каждому?!.

И в этом отношении необыкновенно драгоценны и поучительны для нас творения великого нашего светильника и наставника Преосвященного Епископа Феофана Затворника. Истинное значение его как пророка Божия, посланного русскому народу для того, чтобы призвать его к покаянию и обращению к Богу, до сих пор еще по достоинству не оценено. Ведь он, находясь в глубине своего затвора, еще в 60–70 годах прошлого столетия прозревал духом своим то страшное бедствие, которое надвигалось на не устоявший в верности своему св. Православию русский народ, предощущал ту жуткую кровавую бездну, в которую он катился. Прозревал духом, скорбел, ужасался, отечески вразумлял, умолял, предостерегал.

Все его проповеди и письма в той или иной мере отражают эту скорбь великого святителя о неразумных увлечениях современных ему русских людей, а некоторые яркими штрихами и совершенно открыто изображают черты приближающегося бедствия. Замечательно, что он говорил и писал об этом так решительно еще в 60– 70 гг. прошлого века. То, что для многих стало ясно в годы, непосредственно предшествовавшие нашей несчастной революции, далеко не было и не могло быть ясным для всех в те, еще столь отдаленные годы прошлого столетия. Но великий святитель Божий все это провидел своими Богоозаренными прозорливыми очами и грозно предостерегал русский народ о неизбежно ожидающей его каре Божией. К убеждению в неизбежности ее приводили его прежде всего собственные наблюдения над современными ему русскими людьми. Вот как пишет он, например, в одном из писем:

«Знаете ли, какие у меня безотрадные мысли? И не без основания. Встречаю людей, числящихся православными, кои по духу вольтериане, натуралисты, лютеране и всякого рода вольнодумцы. Они прошли все науки в наших высших заведениях. И не глупы и не злы, но относительно к вере и к Церкви никуда негожи. Отцы их и матери были благочестивы; порча вошла в период образования вне родительского дома. Память о детстве и духе родителей еще держит их в некоторых пределах. Каковы будут их собственные дети? И что тех будет держать в должных пределах? Заключаю отсюда, что через поколение, много через два, иссякнет наше православие».

Эти «безотрадные мысли» не ввергают, однако, святителя Феофана в уныние и отчаяние. Он находит еще возможным бороться с этим религиозно-нравственным разложением русского общества его времени. И как истинный служитель Божий решительную борьбу с надвигающейся на русский народ смертельной опасностью горячо призывает всех, кто к тому способен, не сидеть сложа руки, но начать.

(Окончание следует)