Утро. Кончиками толстых, нечувствительных от

Утро. Кончиками толстых, нечувствительных от холода пальцев, что твои космонавты,
глухие, аутичные, нащупываем в снегу, оранжевом от грязи и тем самым
напоминающем грунт другой планеты, подцепляем
шайбы с дверных петель. Мы спокойны и стрессоустойчивы, малость любопытны и подавлены. Правда —
в граничащей с невовлечённостью гравитации незначительной. Винсент не знал, не вынес и был связан,
сгинул в царстве вороньей отрыжки растресканном, эха лишённом, а мы знаем. Но разве
чудо это, как преподносят обыкновенно? Когда от будничности тонкой,
не повседневной ни на шаг
от середины дней до пика,
на пике тоже нет, — хандры —
другой, терпимо-утончённой,
когда безмыслен, переполнен
и отрешён, пусть в голове
звучит протестно "overwhelmed",
как камертон, — когда от оной
настойчиво гурманской формы
осознанности и следа
не остаётся — колом-комом —
стоическая тошнота.
И принимаешь удивлённо:
от тошноты до вовлечённости —
шаг, миг один,
вся жизнь —
дурацкое словцо — и больше, —
и, проблевавшись вкрай, черкнёшь на
подкорке: как порой ни тошно —
не от того, что освежил
в сознании, — движешься навылет,
всегда идёшь навылет.

Оглушённым вороньей отрыжкой
стоял воздух над полем пшеничным.