Размышление в дороге. Об Аде и субъективном времен

               
                Владимир Козырев

               
                РАЗМЫШЛЕНИЯ  В  ДОРОГЕ
                Об Аде и субъективном времени.
               
               
                Э с с е

   Говорят, что все люди в этом мире странники. Одни едут в отпуск к морю, другие просто лежат на диване, но все, при этом, путешествуют, по крайней мере, во времени. Приятно думать, лёжа в тишине, о грядущих желанных событиях. Не покидая своего ложа, одни медленно, но верно, приближаются к завтрашней зарплате, другие – к бракосочетанию, а третьи – к пенсии. Куда бы каждый из нас не стремился, какие блага не вожделел, какой путь не избирал – все идут по одной дороге, которая называется жизнью. Продвигаясь по ней всё дальше и дальше, начинаешь задумываться и о конце этого большого путешествия. Чем больше думаешь об этом, тем безрадостнее становиться жить. В различных мифах, языческих культах и, тем более, в современных мировых религиях обязательно присутствует понятие ада. За долгую историю человечества забыто множество Богов, одни религии пришли на смену другим, и только ад остаётся нашей вечной проблемой. Констатация его существования, является чуть ли не единственным пунктом, в котором сходятся различные вероучения. Описания адских мучений так схожи между собой, от Атхарваведы (нарака) и «Государства» Платона (видения Эра), до «Божественной комедии» Данте, что возникает мысль об аде, как о реальности. Трудно себе представить, что выдумки людей, живших в различных частях света и в различные эпохи, могут случайно совпадать по содержанию. Так совпадать могут только показания свидетелей одного и того же происшествия. Следуя сформировавшимся представлением о загробной жизни, можно заключить, что реальность того мира, по существу, мало чем отличается от реальности нашего мира. Умерший, также как и в земной жизни, способен испытывать и телесные, и душевные страдания. «… И в этой бездне держат её (душу) до второго пришествия Господня, после коего она должна мучиться вечно в геенне огненной вместе с телом», читаем мы в Житиях святых св. Димитрия Ростовского (Житие преподобного Василия Нового., Москва, 1906). Если следовать христианской традиции, согласно которой душа после смерти отлетает от тела и воссоединяется с ним только в аду, то, очевидно, что до воссоединение она также страдает. «Тогда претерпевала я не только муки смертные, происходившие от разлучения души с телом, но также жесточайшие страдания от видений тех страшных эфиопов и грозной ярости их, и это было для меня как бы другой смертью, более тяжкой и лютой», читаем мы там же (видения преподобной Феодоры). Странным образом, душевные страдания носят, подчас, вполне телесный характер. В «Повести о Таксионе воине» рассказывается: «злые духи, взяв меня, начали бить и свели затем вниз; земля расступилась, и я, будучи ведён узкими входами чрез тесные и смрадные скважины, сошёл до самой глубины темниц адовых, где во тьме вечной заключены души грешников, где нет жизни людям, а одна вечная мука, неутешный плач и несказанный скрежет зубов» (Жития святых, 28 марта). Трудно себе представить «избиение», как событие духовное. При всём многообразии и противоречивости описаний потустороннего мира, даже в рамках одного вероучения, он, по своей сущности, является продолжением земного, и все его напасти для живого человека понятны и узнаваемы по собственному жизненному опыту. Тем не менее, разница между реальностью нашего мира и мира загробного существует. Если земная жизнь конечна, то посмертные мучения вечны: «И пойдут сии в муку вечную, …» (Матф. 24,46). Прежде чем предаться вечным мукам, хотелось бы как-то собраться с мыслями и подготовиться. Кто знает, может быть в повседневной суете мы упускаем возможность повлиять на собственную участь в грядущей вечности. Вечная жизнь в нашем бренном мире, где всё разрушается и умирает, кажется, на первый взгляд, абсурдной. Однако, вечность может представлять собой особое течение времени. Можно предположить, что реальность «мира теней» есть некоторая временная аномалия, при которой время течёт каким-то особенным образом, открывая перед человеком иной мир.               
   
   Когда говорят о времени, как правило, имеют в виду время объективное, то есть единое и обязательное для всех. Мы договариваемся с кем-то о встрече через час – это значит, что до намеченного свидания должно пройти времени ровно столько, сколько его потребуется минутной стрелке для совершения полного оборота на циферблате часов. Часами мы измеряем длительность любого процесса. Этот прибор, созданный человечеством многие века тому назад, обладает одним очень важным свойством – ход его стрелок предельно равномерен. Каждый полный оборот минутной стрелки на часах занимает всегда ровно одно и тоже время, что и позволяет нам сравнивать, к примеру, движение поезда с движением стрелок наших часов. Если поезд из Москвы доезжает до Санкт-Петербурга за время, которое требуется минутной стрелке для совершения восьми с половиной оборотов, то очевидно, что он совершает путь за восемь с половиной часов. Таким образом, благодаря равномерности хода часов, мы можем с их помощью определять продолжительность любого, менее равномерного процесса. Измеряют ли часы время или просто равномерно тикают, так же как стучат равномерно колёса поезда, спешащего в Санкт-Петербург – мы не знаем. Мы знаем только то, что часы измеряют относительную продолжительность различных процессов, сами являя собой некоторый процесс. Предположим, что объективное время потекло гораздо быстрее. Вряд ли мы это заметим потому, что поезд, следуя из Москвы в Санкт-Петербург, затратит, конечно же, другое время на дорогу, но и минутная стрелка, соответственно, свои восемь с половиной оборотов также совершит за другое время. Скорее всего, эти два процесса останутся одинаковыми по продолжительности, как бы объективное время не меняло своё течение. В конце концов, дело не в том, что измеряем мы часами, а в том, что ощущаем мы, глядя на часы. Когда случается любоваться чудным пейзажем, среди залитых солнцем лугов и застывших облаков на высоком голубом небе, ловишь себя на мысли, что жизнь остановилась. Но именно в эту минуту особенно остро ощущаешь течение времени. Это внутреннее течение времени в каждом из нас индивидуально и переменчиво. Так что, любому человеку частенько приходится посматривать на часы, дабы соизмерять своё внутреннее время со временем общепринятым.
   
   Скорее всего, в основе нашего ощущения времени лежит ощущения процесса, происходящего внутри нас. Но внутри нас происходит одновременно множество процессов, причём, в одно и тоже время, одни ускоряются, другие замедляются, а третьи прекращаются. Очевидно, что ощущение времени и некоторый процесс, лежащий в основе этого ощущения, должны всегда совпадать по интенсивности. Что же, в таком случае, лежит в основе человеческого ощущения времени? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо обратиться к фундаментальному свойству человеческой сущности. Имеются в виду его креативные способности. Слово «креация», от латинского creatio или creo; означает: сотворение или творить, создавать, порождать. Отсюда, креативные способности человека понимаются, как врождённое умение создавать образы в своём внутреннем мире, не связанные напрямую с внешнем миром. Эти способности проявляются, в полной мере, в состоянии сна. Как только человек засыпает и перестаёт воспринимать окружающее, так сразу, его внутренний мир, лишённый образов внешнего мира, заполняется образами креативными. При этом, ход субъективного времени зависит от интенсивности рождения этих образов. При бурных сновидениях собственные временные ощущения уносят человека так далеко, что после пробуждения ему бывает трудно сразу сориентироваться в объективном времени. Человек, обычно, пребывает сразу в двух реальностях: в реальности своего внутреннего мира и в реальности мира внешнего. Если события его внутренней жизни подчиняются ритму рождения креативных образов, то в восприятии жизни внешней, человек, ощущая, конечно же, свой внутренний ритм, постоянно сопоставляет его с объективным временем и подчиняет этому времени. Но в состоянии сна, и особенно в состояниях обморока, комы, шока, когда происходит потеря сознания, и совершенно не возможно восприятие внешней реальности с её общепринятым временем, для заполнения пустоты, возникшей из-за отсутствия образов внешнего мира, интенсивность рождения креативных образов возрастает настолько, что субъективное время начинает течь необыкновенно быстро. Таким образом, человек в состоянии шока, с точки зрения внешнего наблюдателя, всего несколько минут  находившийся   без сознания, в своём внутреннем мире мог прожить гораздо больший отрезок времени. Один мой приятель N рассказал мне интересный случай, происшедший с ним много лет назад. Он тогда лежал в больнице, и ему, помимо прочих процедур, назначили внутривенные инъекции хлористого кальция. При первом же введении этого препарата, моему приятелю стало плохо, и он потерял сознание. Благо, что происходило это всё в процедурном кабинете, и ему тут же была оказана необходимая помощь, так что на приведение его в чувства потребовалось не более десяти секунд. Так, по крайней мере, свидетельствовали две медицинские сестры и пациент, находившийся там же. Но мой приятель в это время был далеко. Как только он почувствовал слабость, и у него закружилась голова, всё поплыло перед глазами, и стало невозможно ничего понять; вдруг, неожиданно всё прояснилось. N оказался на железнодорожной станции, которую сразу узнал. Несмотря на необыкновенную реальность происходящего, он всё-таки склонен был думать, что видит какой-то необыкновенный сон. Постояв некоторое время на платформе, N подумал, что надо ехать домой, и поинтересовался у стоявшей рядом женщины о том, скоро ли должна быть электричка. В это самое время послышался звук приближающегося электропоезда, и вскоре наш герой вместе с остальными пассажирами уже сидел в вагоне. Мимо окна проплывали знакомые окрестности. N стал вспоминать название следующей станции, и, не успев вспомнить, услыхал её название по радио. Электричка  остановилась, в вагон вошли новые пассажиры, и поезд опять тронулся. Мой приятель вдруг сообразил, что едет без билета. Ему стало совестно и он решил выйти в тамбур, где мог рассчитывать, по собственному мнению, на некоторое снисхождение со стороны контролёров, в случае их появления. В тамбуре его поразила страшная грязь. У дверей курил какой-то мужчина. N решил пройти в соседний вагон, взялся за ручку двери, но она никак не поддавалась. Он выругался, чем привлёк внимание курившего мужчины. Тот обернулся и выпустил в лицо N струю табачного дыма, от которого распространился непереносимый запах. Приятелю стало дурно, он почувствовал тяжесть в голове и неприятную слабость в теле, его душил острый запах; как вдруг появился яркий свет из окна в процедурном кабинете и чьи-то фигуры, хлопотавшие над ним. N понял, что опять находится в больнице, и ещё долго потом приходил в себя. На следующий день он попытался определить то время, которое потратил на несостоявшееся путешествие. Оказалось, что в своём внутреннем мире приятель прожил не менее пяти минут. Таким образом, в мире креативных образов он прожил в тридцать раз дольше, чем во внешнем мире. Хотя обморок не приводит к самой полной изоляции от внешнего мира, так как в этом состоянии человек способен воспринимать сильные раздражители извне, которые и возвращают его к внешней реальности, всё же разность в быстроте течения объективного и субъективного времени в этой ситуации впечатляет. Если бы кому-нибудь довелось пробыть без сознания, положим, год, то «счастливчик» мог бы параллельно прожить целую жизнь.
   
   Чтобы совершенно убедиться в зависимости течения субъективного времени от интенсивности рождения креативных образов, необходимо фиксировать ход субъективного времени в различных ситуациях. Измерить субъективное время в состоянии сна невозможно, так как посторонний человек не в состоянии ощутить и измерить течение внутреннего времени другого человека, а сам спящий не способен во сне фиксировать своё время, так как лишён возможности соизмерять его с объективным. Проснувшись, человек часто не может вспомнить приснившийся ему сон, а тем более оценить продолжительность своего в нём пребывания. Но в состоянии бодрствования, когда человек существует сразу в двух временных измерениях, достаточно просто наблюдать, как изменяется течение его субъективного времени относительно показаний часов. Суть такого эксперимента заключается в оценке испытуемым временных отрезков и в сравнении результатов этих оценок с их объективной продолжительностью во времени. Такие опыты широко ставились и ставятся, в рамках экспериментальной психологии, многими известными учёными. Особый интерес, в этом плане, представляют исследования Поля Фресса, изложенные им в книге «Психология времени» (Freisse P., 1957, Paris). В ней автор наиболее полно раскрыл механизмы восприятия времени человеком, и установил экспериментально факторы, ускоряющие и замедляющие ход субъективного времени. Любой человек, не подозревая этого, не раз сам бывал участником такого эксперимента. Каждый футбольный болельщик, наблюдая ответственный матч с участием любимой команды, всякий раз ловил себя на мысли, что время летит очень быстро. Ему казалось, к примеру, что прошло всего каких-нибудь десять минут с начала матча, а на самом деле, секундомер показывал гораздо больше. Это происходит от того, что болельщик, максимально погружённый в перипетии спортивной борьбы, не способен рождать какие-либо внутренние образы, а значит, его субъективное время замедляется. Он ощущает, что прошло немного времени, но в действительности, судя по часам, времени прошло гораздо больше. Случаются и противоположные ситуации. Учащийся на уроке, слушая объяснения нового материала, отвлёкся и погрузился в свой внутренний мир. Учитель, заметив его отсутствующее выражение лица, просит повторить те слова, которые только что произнёс. Ученик растерянно встаёт, ему кажется, что он много пропустил из объяснений, но произнеся последние услышанные слова учителя, с удивлением понимает, что ничего не пропустил. В данном случае, учащийся, погружённый в свой внутренний мир, активизирует рождение креативных образов, отчего субъективное время заметно ускоряется. Ему кажется, что он отсутствовал несколько минут, хотя на самом деле, прошли секунды. Таким образом, легко убедиться на собственном опыте, что даже неглубокое погружение во внутренний  мир, заметно ускоряет течение субъективного времени, и, наоборот – погружение во все подробности происходящего в действительности замедляет ход внутреннего времени.
   
   Смерть человека, какой бы мгновенной она ни была, имеет продолжительность во времени. Перед самым концом, умирающий находится в состоянии агонии, то есть в состоянии, при котором в его организме происходят необратимые деструктивные процессы, и вернуть его к жизни весьма затруднительно. В таком состоянии сознание человека полностью изолировано от внешнего мира, и пока он не умер, его креативная деятельность становится максимально активной, так как его субъективный мир, полностью лишённый образов внешнего мира, интенсивно заполняется образами внутренними. Это приводит к максимальному ускорению субъективного времени. Перед умирающим человеком открывается целая жизнь, по продолжительности соизмеримая с прошлой жизнью. Следует отметить, что и агония, и непосредственно смерть не являются хаотическим  процессом разрушения, а представляют собой закономерный процесс деградации. Если говорить о головном мозге, то наступление смерти характеризуется глубоким нарушением функций его высших отделов, особенно коры больших полушарий, с одновременным возбуждением центров продолговатого мозга. Филогенетически, то есть в процессе исторического развития головного мозга, продолговатый мозг является самым ранним, по возникновению, его отделом. Это говорит о том, что во время агонии человек начинает утрачивать, в первую очередь, те функции высшей нервной деятельности, которые сформировались у него, в процессе развития, последними. При этом, продолговатый мозг своей более активной работой компенсирует утрату уже разрушившихся отделов головного мозга. Умирающий человек, в определённой степени, утрачивает интеллектуальные способности, но сохраняет полноценность бытия в своём внутреннем мире. Благодаря колоссальной разнице в быстроте течения объективного и субъективного времени на смертном одре, человек сможет превратиться в более примитивное существо в своём замкнутом внутреннем мире ещё очень и очень нескоро. Уход из жизни и приход в жизнь представляют собой похожие, но разнонаправленные процессы. Это дорогой подарок природы, без которого человек был бы лишён возможности прожить вторую жизнь. Вряд ли вторая жизнь длится бесконечно в мире, где всё подвержено разрушению и смерти. С другой стороны, понятие «время» настолько фундаментально и абстрактно, что при постоянном ощущении его течения, мы неспособны даже, сколько-нибудь вразумительно, его сформулировать. Кто знает, как потечёт его время в самые экстремальные мгновения бытия.
   
   Обретая новую жизнь, человек выступает в роли творца, так как сам непрерывно творит свой собственный мир. Следовало ожидать, что он среди своих порождений будет пребывать в самой благоприятной и комфортной для себя атмосфере. Но это далеко не так. Во-первых, креативная деятельность, по форме, есть процесс спонтанный, то есть независящий от воли человека, а потому – неуправляемый. Трудно себе представить, что заснув, вы увидели бы сон, содержание которого наметили себе заранее. Так, и вступив во вторую жизнь, невозможно конструировать свой мир по заранее разработанному плану. Во-вторых, содержание креативных образов вытекает из самой сущности конкретного человека. Другими словами, какова индивидуальная сущность, таков и внутренний мир человека. В долгой и трудной земной жизни сущность живущего искажается до такой степени, что человек перестаёт быть самим собой. Поэтому, мир во второй жизни человека заполняется во многом чуждыми его первородной сущности образами. Эти образы враждебны, и способны причинять своему творцу невыносимые страдания. До нас дошло немалое количество описаний «злых духов», мучающих человека «после смерти»: «… перед ним в ореоле пламени появятся пятьдесят восемь Гневных Божеств, пьющих кровь, …», читаем мы в «Бардо Тёдол» – Тибетской книге мёртвых. Интересно, что похожие мучения человек способен переживать и в земной жизни. Это случается с больными шизофренией. Известно, что при многочисленных формах и типах, данное заболевание, прежде всего, проявляется у больных в виде аутизма, то есть ослабления или потери контакта с действительностью. Шизофрения нередко сопровождается сенестопатией, при которой больной испытывает тягостные, крайне неприятные и мучительные ощущения, локализующиеся в различных частях тела: головном мозге, внутренних органах, конечностях, причём нередко обращает на себя внимание крайне необычный, часто вычурный характер этих ощущений. Путём тщательного исследования больных современными методами диагностики не удаётся выявить заболевания того или иного органа, что могло бы объяснить эти разнообразные и необычные ощущения. Более того, даже применение сильных обезболивающих препаратов не избавляет больного от страданий. Только когда по той или иной причине у больного меняется характер течения основного заболевания, он становится контактен и выходит из мира собственных грёз, тогда прекращаются и сенестопатические явления. Их природа заключается в воздействии на больного враждебных образов, в изобилии рождаемых им, в своём изолированном внутреннем мире. Стоит нарушить эту изоляцию, как креация затухает, и «злые духи» отступают. Всякое проникновение чужеродного в человеческую душу или плоть влечёт за собой боль и страдания. Если в нашу плоть вонзается стальной клинок, мы тут же чувствуем страшную боль от чужеродного тела. Когда начинающий боксёр подражает великому Мухаммеду Али, он чувствует сначала некоторое удовлетворение, потом – разочарование потому, что не смог стать ни самим собой, ни Али. Но главное разочарование его ждёт во второй жизни. Породив такого монстра в себе, как нечто чужеродное своей натуре, этот несостоявшийся боксёр в полной мере поплатится тогда за это. Именно там он испытает настоящую боль от сокрушительных ударов чемпиона. Формально этот страшный образ конечно же не будет Мухаммедом Али, но по существу он станет одним из «злых духов», приносящих постоянные страдания.
   
   Пребывая в своих субъективных мирах, с различной степенью погружения, от лёгких сновидений до клинической смерти, люди накопили достаточно наблюдений тамошней жизни, чтобы как-то их систематизировать. Благодаря этому,  появилась масса сочинений,  где авторы, в рамках  того или иного, ими исповедуемого вероучения, излагают методы спасения живущих от предстоящих неприятностей. Стоит ли говорить о том, что все эти методы различны по содержанию, которое продиктовано содержанием конкретного вероучения. Но наказания за грехи удивительным образом совпадают, будь-то «Книга мёртвых» – древнеегипетский сборник текстов относящихся к 15 веку до нашей эры, или «Душа после смерти» иеромонаха Серафима (Роуза), 1982 года издания. Это обстоятельство наводит на мысль, что во всех многочисленных сочинениях, описывающих «загробную» жизнь, заслуживает доверия только эпизоды «мытарств». По большому счёту, даже эти «страшные» книги, как называл «Тибетскую книгу мёртвых» Карл Густав Юнг, в своём к ней комментарии, весьма поверхностно описывают страдания в ином мире. Дело в том, что сочинения того же иеромонаха Серафима опираются, в основном, на свидетельства людей, перенёсших клиническую смерть. В них он использует материалы, опубликованные в книгах: «Жизнь после жизни» Реймонда Муди (Атланта, 1975), «В час смерти» Карлис Осис и Эрлендура Харалдсона (Нью-Йорк, 1977) и другие. Но люди, перенёсшие клиническую смерть, не могут, в принципе, описывать свои ощущения в этом состоянии, как ощущения умершего по той простой причине, что они не умирали. А не умирали они потому, что клиническая смерть не является биологической. Читаем в «Энциклопедическом словаре медицинских терминов» (Москва, 1984): «смерть клиническая – терминальное состояние, наступаю-щее после прекращения сердечной деятельности и дыхания, и продолжающееся до наступления необратимых изменений в высших отделах центральной нервной системы; смерть (биологическая) – необратимое прекращение жизнедеятельности организма, являющееся неизбежной заключительной стадией его индивидуального существования». Из чего следует, что это два различных физиологических состояния, а главное, что процесс биологической смерти необратим, и свидетельств, заслуживающих доверия, об устройстве истинного загробного мира у нас нет, как нет людей, воскресших после смерти. Однако, клиническая смерть и биологическая смерть, по патопсихологическим критериям, отличаются друг от друга всего лишь различной степенью изоляции от внешнего мира. В связи с чем, ощущения человека в состоянии клинической смерти, как впрочем, и других состояниях погружённости в свой внутренний мир,  всё же могут дать некоторые представления о загробной жизни. Но об истинных потрясениях в открывающейся умирающему реальности можно только догадываться. Именно эти потрясения лежат в основе физиологического страха смерти, присущего всему живому.
   
   Рассуждая об аде, нельзя не сказать и о рае. Рай уже не является таким основополагающим понятием, как ад. Описания его поверхностны и неоднозначны в различных источниках. Только в христианской литературной традиции трактовка рая идёт по трём различным линиям: рай как сад, рай как город, рай как небеса. Рай сад – ветхозаветное описание Эдема (Быт.2,8 – 3,24); рай город – новозаветное описание Небесного Иерусалима (Апок. 21,2 – 22,5); рай небеса – апокрифические описания, надстроенных один над другим и населённых ангелами, небесных ярусов (книги Еноха). В Коране описание рая (джанна) более подробное и детализированное (суры: 47:16 – 17; 55:54 – 76; 56:12 – 39; 76:12 – 22). Оно является продолжением древневосточных представлений о стране блаженства, острове неведения Тильмун, которые, в свою очередь, содержат многочисленные параллели с библейским повествованием об Эдеме. Но это только внешнее сходство, по существу, мусульманский рай – это страна чувственных наслаждений, страна вечного блаженства для праведников, в то время, как христианский рай – это место, где человек, в качестве высшей благодати, всегда пребывает с Богом. Раскаявшемуся разбойнику Христос обещает не просто рай, но говорит: «… ныне же будешь со Мною в раю» (Лук. 23,43). Если источниками канонизированных описаний рая считать личные воспоминания людей о пережитом в своём внутреннем мире «истинном блаженстве», то разночтения в содержании этих воспоминаний могут иметь единственную причину. Причина заключается в ещё не сформировавшейся психике конкретного человека на период  переживания им райского блаженства. Это пережитое и забытое блаженство есть ни что иное, как счастливый период внутриутробной жизни. В какой бы стадии развития не находился эмбрион, он в основном погружён в свой внутренний субъективный мир, при минимальном контакте с миром внешнем, и пребывает среди дружественных себе креативных образов. Так как образы эти были порождены ещё не сформировавшейся сущностью будущего человека, воспоминания о них весьма затруднительны, зато чрезвычайно приятны потому, что были порождены чистой, ничем не искажённой извне сущностью. Следует добавить, что эти смутные и неоднозначные, у разных людей, воспоминания о рае, неоднозначны ещё и в силу индивидуального внутриутробного жизненного опыта каждого из них. Они-то и воплощаются в земной жизни человека в образ идеального мира, в котором только и возможно настоящее счастье. Только представления о счастье и о рае у каждого человека индивидуальные. Таким образом, как рай, так и ад представляют собой особое состояние человека, переживаемое им при полном погружении в свой внутренний мир в котором субъективное время течёт с максимальной быстротой.  Соответственно,  рай – это прошлая жизнь в идеальном мире, память о которой трансформируется у человека в веру в своё светлое будущее, а ад – будущая жизнь в вечных страданиях, предвкушение которых формирует животный страх перед смертью. Впрочем, некоторые люди способны этот страх преодолеть, если их жизнь становится кошмарней адских мучений. Случаи самоубийства лишний раз подтверждают реальность второй жизни. Если бы земная жизнь заканчивалась небытием, то вряд ли нашлись охотники с нею распрощаться, ибо любая жизнь предпочтительнее небытия.
   
   Такая участь человека кажется несправедливой. Кто бы ни предопределил ему жизнь, как путь из рая в преисподнюю, человек вправе воспротивиться, и принять свои меры. Райская жизнь в утробе матери есть период созревания человека, его подготовка к земной жизни. Именно тогда у него формируются основные элементы мироощущения и миросозерцания. Ведь ещё Платон трактовал знания как «воспоминание виденного в другой жизни» (диалог «Менон» 81b – 86c). Это значит, что мы приходим в эту жизнь с врождёнными понятиями, объективность которых зависит от полноценности нашего внутриутробного опыта. Обучение, воспитание и образование возможны исключительно в рамках сформировавшихся ещё до рождения категорий. Способности конкретного человека определяются степенью совершенства его врождённой системы понятий, и желание усвоить сущность некоторого нового предмета может быть успешным лишь тогда, когда о нём уже имеются некоторые общие представления. Рождение, как и смерть, есть биологическая необходимость, и если полноценное внутриутробное развитие гарантирует нам достойную земную жизнь, то можно надеяться, что и полноценная земная жизнь может гарантировать достойную жизнь после жизни. Остаётся выяснить критерии полноценности земной жизни, влияющие на нашу долю в загробном мире. Очевидно, что какими бы ни были эти критерии, они имеют отношение к личной жизни человека, ибо в грядущей жизни, в своём замкнутом субъективном мире, человек может полагаться только на собственную самодостаточность. Сохранение на протяжении всей жизни независимости и самостоятельности в мыслях и поступках может самым благоприятным образом повлиять на нашу дальнейшую судьбу. Следует постоянно помнить, что ни наши благие намерения по отношению к близким, ни благие намерения близких людей по отношению к нам, ни кого не избавят от геенны огненной. Скорее наоборот, вмешательство в личную жизнь даже самого близкого человека, из самых добрых побуждений, может только усугубить его страдания в будущей жизни. Недаром говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.