Пушкин

 "Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости; кочующие племена не имеют ни истории, ни дворянства."

«России определено было высокое предназначение… ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Россию и возвратились на степи своего Востока.» Чаадаеву

 А. И. Тургенев отмечал в нём «сокровища таланта, наблюдений и начитанности о России, особенно о Петре и Екатерине, редкие, единственные… Никто так хорошо не судил русскую новейшую историю: он созревал для неё и знал и отыскал в известность, многое, что другие не заметили»

Замысел произведения о пугачёвском бунте вновь привлекает Пушкина и верный исторической точности, прерывает на время занятия по изучению Петровской эпохи, штудирует печатные источники о Пугачёве, добивается ознакомления с документами о подавлении крестьянского восстания (само «Дело Пугачёва», строго засекреченное, оказывается недоступным), а в 1833 г. посещает Волгу и Урал, чтобы воочию увидеть места грозных событий, услышать живые предания о пугачёвщине. Пушкин едет через Нижний Новгород, Чебоксары, Казань и Симбирск на Оренбург, а оттуда — на Уральск, вдоль древней реки Яик, переименованной после крестьянского восстания в Урал.
7 января 1833 года Пушкин был избран членом Российской академии одновременно с П. А. Катениным, М. Н. Загоскиным, Д. И. Языковым и А. И. Маловым.

Летом 1836 года Пушкин создаёт свой последний поэтический цикл, названный по месту написания «каменноостровским». «Отцы пустынники и жены непорочны»[93], «Как с древа сорвался предатель ученик» и «Мирской власти» — Страстная неделя Великого поста[94].
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.


Стансы

В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.
Но правдой он привлек сердца,
Но нравы укротил наукой,
И был от буйного стрельца
Пред ним отличен Долгорукий.
Самодержавною рукой
Он смело сеял просвещенье,
Не презирал страны родной:
Он знал ее предназначенье.
То академик, то герой,
То мореплаватель, то плотник,
Он всеобъемлющей душой
На троне вечный был работник.
Семейным сходством будь же горд;
Во всем будь пращуру подобен:
Как он, неутомим и тверд,
И памятью, как он, незлобен.

ПЕТР И ПУШКИН Цветаева

     Не флотом, не потом, не задом
     В заплатах, не Шведом у ног,
     Не ростом -- из всякого ряду,
     Не сносом -- всего, чему срок,

     Не лотом, не ботом, не пивом
     Немецким сквозь кнастеров дым,
     И даже и не Петро-дивом
     Своим (Петро-делом своим!).

     И большего было бы мало
     (Бог дал, человек не обузь!) --
     Когда б не привез Ганнибала-
     Арапа на белую Русь.

     Сего афричонка в науку
     Взяв, всем россиянам носы
     Утер и наставил, -- от внука-
     то негрского -- свет на Руси!

     Уж он бы вертлявого -- в струнку
     Не стал бы! -- "На волю? Изволь!
     Такой же ты камерный юнкер,
     Как я -- машкерадный король!"

     Поняв, что ни пеной, ни пемзой --
     Той Африки, -- царь-грамотей
     Решил бы: "Отныне я -- цензор
     Твоих африканских страстей".

     И дав бы ему по загривку
     Курчавому (стричь-не остричь!):
     "Иди-ка, сынок, на побывку
     В свою африканскую дичь!

     Плыви -- ни об чем не печалься!
     Чай есть в паруса кому дуть!
     Соскучишься -- так ворочайся,
     А нет -- хоть и дверь позабудь!

     Приказ: ледяные туманы
     Покинув -- за пядию пядь
     Обследовать жаркие страны
     И виршами нам описать".

     И мимо наставленной свиты,
     Отставленной -- прямо на склад,
     Гигант, отпустивши пииту,
     Помчал -- по земле или над?

     Сей не по снегам смуглолицый
     Российским -- снегов Измаил!
     Уж он бы заморскую птицу
     Архивами не заморил!

     Сей, не по кровям торопливый
     Славянским, сей тоже -- метис!
     Уж ты б у него по архивам
     Отечественным не закис!

     Уж он бы с тобою -- поладил!
     За непринужденный поклон
     Разжалованный -- Николаем,
     Пожалованный бы -- Петром!

     Уж он бы жандармского сыска
     Не крыл бы "отечеством чувств"!
     Уж он бы тебе -- василиска
     Взгляд! -- не замораживал уст.

     Уж он бы полтавских не комкал
     Концов, не тупил бы пера.
     За что недостойным потомком --
     Подонком -- опенком Петра

     Был сослан в румынскую область,
     Да ею б -- пожалован был
     Сим -- так ненавидевшим робость
     Мужскую, -- что сына убил

     Сробевшего. -- "Эта мякина --
     Я? -- Вот и роди! и расти!"
     Был негр ему истинным сыном,
     Так истинным правнуком -- ты

     Останешься. Заговор равных.
     И вот не спросясь повитух
     Гигантова крестника правнук
     Петров унаследовал дух.

     И шаг, и светлейший из светлых
     Взгляд, коим поныне светла...
     Последний -- посмертный -- бессмертный
     Подарок России -- Петра.

Ахматова

Смуглый отрок бродил по аллеям,
У озерных грустил берегов,
И столетие мы лелеем
Еле слышный шелест шагов.
Иглы сосен густо и колко
Устилают низкие пни
Здесь лежала его треуголка...
И растрепанный том Парни.