шакалья голова

Неделя прочь, скисает молоко
в картонной пирамиде тетрапака.
Темно. Я слышу - где-то далеко
залаяла бездомная собака.
Бездомная - их мигом узнаёшь
в тональности надлома и надрыва,
вскрывающих грудину будто нож -
с плеча к бедру безжалостно и криво.
Консервный нож, как жреческий кинжал -
прими, Анубис, дрожь сердечной мышцы,
которую ты раньше уважал.
Теперь ты разве что над ней глумишься -
подумаешь, какая чепуха,
собака лает, брошенная кем-то.
Другого бы пробило на ха-ха,
жалеешь - не разыгрывай аскета,
бесстрастного свидетеля ночей,
философа и признанного гуру.
А если ты не божий, то ничей,
живи, дрожи за собственную шкуру,
покуда бог намеренно хохмит
без всяческих ненужных отговорок.
Всё то, что скисло в недрах пирамид,
оставь - оно ещё пойдёт на творог.
Сгодится же, не дай пропасть добру,
Анубис не приветствует растраты.
Собака лает... Слов не подберу,
но хочется ответить смерти - зря ты
пугаешь этим лаем всех людей,
не верующих, в том-то всё и дело.
Не важно, кто герой, а кто злодей,
когда обоим смерть в глаза глядела.
Когда они пришли со страшных войн,
то лай в ночи не стоит разговора.
Наутро колокольный перезвон,
терзает чужака собачья свора.
Умолкни бог, шакалья голова,
хозяин предприимчивых и прытких.
Оставь нам довоенные слова
о Родине на стареньких открытках.