Про войну

Третий день моросит заунывный дождь. Митяйка читает книжку за столом. Дед Егор, в народе дед Толкарь, рядом протирает газеткой от сажи стекло семилинейной керосиновой лампы. Скоро выключат свет. Вернее заглушат деревенский электрогенератор, работающий от дизельного тракторного двигателя. На носу зима, надо экономить солярку.
Почему дед Толкарь, спросите вы? Да уж больно «башковитый», говаривают на селе - все расскажет, все растолкует. Нет, наверное, ни одного вопроса, на который бы он не ответил, не растолковал. А еще дед Толкарь знает несметное количество баек, от того, наверное, все сельские детишки липнут к нему – расскажи, да расскажи. Порой, на покосе в перерывах и взрослые заслушаются очередной байкой, да так, что бригадир в сердцах прикрикнет:
 - « Хватит байки травить, скоро солнце сядет, а вы все прохлаждаетесь!».  И тут же дружелюбно добавит: - «Ты, это, Егор, последнюю и айда работать, неровен час гроза жахнет. Вишь, вон как небо обкладывает». Уважительно, так.
Лампочка замерцала, и сникла:  спираль медленно угасла.
- «Ну вот,- с горечью в голосе выдохнул внучок, - опять не успел дочитать!».
Завернул книжку в газету и повернулся к деду, тот уже зажег фитиль у лампы и вставлял стекло. Сверху на колбу надел что-то вроде абажура, вырезанного из консервного ведерка, чтоб свет отражался шире. Дело сделано, свет зацепился за стол, упал на стены, отбросив большие тени. Можно коротать вечер. Завтра, если даже дождь не стихнет, надо будет сходить на маслобойку, и принести домой масла да натопить на зиму. Ветер крепчал за окном – добрый признак, тучи к утру может, разгонит, да дорогу подсушит. А пока, валенки надо подшить, зима на носу.
- «Деда, а что такое война?» - неожиданно спросил Митяйка.
- «Война, говоришь? Это сурьезная  вещь».
- «Война – это когда убивают?»
- «Эх, Митяйка, несмышленыш ты еще, - вздохнул дед, продолжая гудронить сдвоенную суровую нить, чтоб получить дратву для подшивки валенок, -  Ты портянки то повесь сушить. Завтра как пойдешь со мной, в сырых, али как? Да в сапоги – те газетку засуй, быстрее подсохнут».
- «Деда, - не унимается  Митяйка, - а ты воевал?»
- «Приходилось».
- «А тебе страшно было?»
- «Страшно везде бывает, даже в чулан по темноте зайти, и то боязно. Страх - это дело обычное для человека. А вот как страх преодолеть, да не наделать глупостей со страху, вот это дело посурьезней будет. Оплошал, испугался, смалодушничал и вот те на – трус. А победил страх, не упал духом вот и герой объявился».
- «Деда, а расскажи про войну».
- «А что про нее рассказывать. По мне так, бестолковое это дело - воевать. Понятно, когда первобытные люди защищали свой очаг, огонь значит, от непутевых лентяев, а то и трудолюбивых, тех, что огонь не сберегли. Огня нет, помрешь с голоду и холоду. Хошь не хошь, а в драку ввязываться надо, не то отберут огонь то, да еще из дому выгонят, из пещеры значит. Ну, а в наши то времена,  какая лихоманка заставляет людей на людей с ружьем идти? Одна беда – жадность. Случилось мне как-то лошадей перегонять с железнодорожной станции в село Стяжино. В помощники мне достался Семен, конюх стяжинский, он с телегой меня встречал. Вот, как-то заночевали у края леса. Лошадей стреножили. Развели костерок под ясенем, поужинали, иван-чай заварили, да и слово за слово разговорились про послевоенные годы. Тогда память жива была еще о военных тяготах, а и что на фронте, а и что в тылу. И поведал мне тогда конюх Семен свою байку. Не мне судить, кто прав, кто нет. Только было дело так…»
Дед замолк. Внучек терпеливо ждал. По обыкновению, знал: пока трубка не дымит, рассказ не идет. Не спеша набил Толкарь трубку, задымил. Митяйка перескочил на печь и, свесив лохматую голову, приготовился слушать.
«У Семена с детства нога короче другой была, хромал, значит. Война как началась, на фронт его не взяли, а то, как отставать начнет в атаке, глядишь и пропал, своих не догнал. Оставили в тылу работать. Фронт обеспечивать продовольствием и другими надобностями. Кончилась война, стали потихоньку возвращаться в село солдаты, кто без ноги, кто без руки, кто изрезан шрамами от пуль и осколков, а кто цел, целехонек, да еще и медалей во всю грудь-быват на гимнастерке места не хватает. Знамо дело, не просто так медали да ордена дают, за храбрость и заслуги всякие. Пришел и младший брат Семена, Пашка. Молодой. Красавец. С медалями на груди. Войну до конца прошел, с победой вернулся. Живой. Ну, как водится хлеб да соль. Погуляли да меру знать надо - лето зиму кормит. За дровами надо в лес, печку перебрать. Да мало ли каких дел на дому, всех не переделаешь. Утром рано, еще и петушиный голос не окреп, слышит Семен, шум какой-то, ведра в сенцах зазвенели, кто-то охнул. Вбегает испуганная Глашка, сестренка младшенькая:
- «Семен, Семен! Пашка буянит, хмель в башке, никого не слушает!»,а тут следом и герой-фронтовик вламывается. Семен ему:
- «Ты это, братец, уймись. Поди, проспись. Да к обеду лошадь запрягай, в соловьевскую делянку приедешь, кряжевать лес поможешь.».
 Павел нетрезво насупился и промычал:
 -«А ты чего это раскомандовался? Ты мне не указ, что хочу, то и делаю. Хочу в лес пойду, хочу на речку… Я эту землю грудью защищал, кровь проливал, это моя земля и никто мне не указ, что я буду на этой земле делать…».
 - «Поди, проспись, милай. Дело сделаем, а там хоть к черту на рога…».
- «А ты меня не укладывай, ты мне фронтовику место не указывай где быть, пока ты здесь отсиживался, я …», -не смог договорить Пашенька – солдат, свалил хмель героя, там где стоял, там и уснул, осев на лавку. В обед все ж - таки приехал в делянку, или мать пристыдила, или совесть проснулась. Да то неведомо. Глаза прячет, но работу справно делает – корни крестьянские -  руки вперед мозгов ведут. К вечеру сладили с дровами, а затемно и к дому привезли. Ребятишки лошадей купать на речку увели, а мать братьев ужинать позвала. Семен с Пашкой не разговаривают, только косятся друг на друга да ложками постукивают.  Однако ж, ужин весь уплели, с устатку то. Мать, было, покрепче на стол сладить хотела, да старший брат не позволил.
- «Пашка, пойдем - ка на завалинку, разговор есть. Спасибо, матушка за ужин».
- «Спасибо, мама»- чуть слышно выдавил из себя Пашка.
Сели значиться, самокрутки скрутили. Семен затянулся в задумчивости и спросил:
 - «Ты что это, братец, попрекать нас вздумал?».
- «А что такого я сказал, аль не правду? Я на фронте был, под пулями. А вы тут в деревне, как у Христа за пазухой. Птички поют, тишина. Живи - не хочу. Ползать не надо, в атаку не идти. На верную смерть!».
 Помолчал немного Семен, время потянул, чтоб весомей речь-то была.
- «Правда твоя, Павел, не было здесь боев,- проговорил Семен, и опять замолк. Задумался. Потом поднял глаза на брата и тихо начал. «В душу к тебе не полезу, стыдить не стану. Да и не за что вроде…».
- «Так и я про то же!».
- «А ты не перебивай, - осек Семен солдата,- Воевал, говоришь. Молодец, а мы в тылу, по-твоему, отсиживались.  Так вот что я тебе скажу, служивый. Только не перебивай. Война то ведь, она не только там, где пули свистят, да пушки грохочут, да не там, где лицом к лицу с врагом бьешься. Враг пришел - беда для всего народа, а не только для солдата - защитника.  Ты в атаку каждый день ходил? Нет. Два-три дня в бою, а там затишье. Оно ведь понятно, и враг человек, ему отдохнуть надо-не лезет в бой, как машина какая, с силами собраться надо. Ты на фронте, небось, не голышом ходил, не в одном исподнем? Тебя одевали: гимнастерка, сапоги, шапка, шинель и прочее обмундирование, все чин по чину. А откуда оно у тебя появилось, обмундирование то?».
- «Так старшина выдавал»,- было, резонно начал Пашка.
- «Да погодь, погодь, не будь, как тот малец глупый, что думает, будто хлеб на деревьях растет. Шире смотри. Шили тебе стеганку женские руки. И днем и ночью. А голодом ты на фронте ходил? Нет. Повар в походной кухне варил, да тебя кормил. А продукты, небось, не с неба падали? МЫ хлеб растили, как ты говоришь, в тишине да с птичками, жали, молотили, мололи. Работали руками. Технику всю на фронт отправили, так, что в страду до дому не ходили, сил не было, спали кто в копешке, кто в чистом поле, кто в шалаше. Одна-две лошади были, да те отбраковка, остальных тоже – на фронт. На мясо скотину кормили – растили, все для фронта, все для тебя. Автоматы, пушки, танки на утро новенькие по волшебному слову перед тобой вставали на передовой? Ан нет, братишка. Мы в тылу и днем и ночью на заводских станках делали. А теперь подумай, герой, мы это кто? Мужики то на фронте все. Кто остался в тылу? Детишки малые, матери, сестры, да мужики инвалиды. Много с них возьмешь? Много! Если Родина в опасности! Работали не покладая рук. И стар и млад, калеки да инженеры – без них тоже никак. Все для фронта, все для победы. Жили в впроголодь. В городах, так еще и мерзли по зимним временам, дров то в городе кто припас. Так вот все для вас, родимых. Чтоб одолели скорей врага и вернулись домой с победой. Себя никто здесь не щадил. Зимой бабы носки с варежками вязали, да все на фронт. Да много чего делали, всего не перечесть. С голоду не пухли, но впроголодь живали. Машины, то и дело приезжали за зерном, картошкой, свеклой, все по домам собирали, когда колхозное кончалось. До весны мы, бывало, чуть дотягивали. А там уж полегче: трава пойдет, мороженая картошка на поле с прошлого года нет-нет да отыщется, корешки разные, жить полегче становилось. Тебе корешки- то вареные в котелок не клали? У тебя каша с тушёнкой, а то и супец наваристый из свинины-говядины.  А теперь представь Пашенька, если бы мы тоже на фронт ушли, кто б тебе сапоги да ватники сшил, патроны сделал, самолеты да танки. Думается мне, что сдуру - то у тебя голову скружило, вот и остепенись. Да не вздумай перед стариками бахвалиться, мигом спесь то собьют.
Ты тут давеча про смерть заговорил. Так ведь оно и понятно. На то и война, убивать противника, то есть людей, которые напротив тебя стоят. Хотят убить, отнять города, села, реки, поля. Землю нашу родную отнять. Кого не убили в плен взять, да работать заставить, как тех лошадей в поле. Про смерть ты никого не удивишь. Ты солдат, присягу давал. А что в присяге написано? То-то. Назвался груздем, полезай в кузов. А фронт! Фронт, братец мой, был повсюду. Был военный фронт-передовая, был трудовой фронт - тыл. И на фронте были герои, и в тылу были герои. Поживешь, послушаешь сельчан, сам все поймешь вскоре. Перед матерью да перед Глашкой сейчас извинись, да с поклоном низким».
Толкарь запоздало запыхал трубкой да потянулся за спичками – потухла трубка.
«Вот такую байку поведал мне конюх Семен. Молодец мужик. И не обидел брата, и урок ему дал».
«Деда, а что-то я не понял. У нас ведь не стреляли, немцев не было, а ты говоришь, война и у нас была? Чёй - то я не пойму».
Засопел дед Толкарь трубкой, вздохнул, посмотрел на оконное стекло в каплях, будто увидел там кого и сказал:
- «Понимаешь, Митяй, внучек мой родненький. Семен то правильно сказал, что война - не только там, где стреляют. Война - это когда приходят у тебя отобрать твои поля и реки, леса и горы, твой дом, звездное небо над ним и солнце утреннее, которое нежит тебя своими лучами, тучи, проплывающие над твоей головой…»
«Так тучи то, как отберешь, а солнце! Они ж высоко?».
 «Говорят, в чужом краю да в неволе и солнце холодное, и вода горькая. А в свободной родной сторонушке и студеной водой согреться можно. Нет человеку милей родных просторов, нет краше березки за околицей, все радует глаз там, где ты родился. Ведь это Родина твоя, ты здесь вырос, здесь предки твои жили. Потому и говорят - готов за Родину жизнь отдать. Потому человеку без Родины – жизнь не жизнь. Беречь ему надобно ее, для себя, для близких, для детей своих, для внуков и правнуков».
Тихо стало в избе, только слышно было дождь за окном, да сверчка за печкой. Дед Толкарь убавил фитиль в лампе. Задумался. Вздохнул. Что-то вспомнил, видать, да пошел укрыть одеяльцем Митяйку, тот никак уже задремал. Поправил голову внучку, чтоб не свисала, а тот спросонья:
- «Деда, я когда стану большим, тоже стану Родину защищать, и военным пойду, с врагом биться…». Не договорил, говорун, смолк, умаялся за день, вот и сморил его сон-богатырь.