Там вода, скажешь, там на вершине водица

Там вода, скажешь, там на вершине водица.

Козероги туда поднимаются, чтобы напиться.

И судьбы царапает сердце злая мулета,

Если смотришь сквозь слёзы, сквозь её воды на это.

И в гортани ни слова обещанного не найдётся.

Хоть три года прожди, из пещеры не отзовётся.

Не пронзишь тишины подходящим приличию стоном,

Только ветер горячий взбежит по спине скорпионом.

И тогда, распластавшись от жара, увидишь, услышишь,

Как идёт многоглазая ночь, поглощая афиши

И тебя поглощая, собой твою жизнь замещая,

Словно рану промыв, за страданье врагам отмщая,

Принимая подарок разлуки. И посох железный

Прижимая к груди, чтоб спросил: «Но когда я воскресну,

Будут те ли идти впереди моих дней козероги,

Забирая следы и собой умножая дороги?

Будет та ли вода проливаться в ладони с вершины

Разомлевшей горы, что разбита судьбой на аршины?»

Нет, она не ответит, лишь краем души усмехнётся,

Обращая не взор – с пылью звёздной сквозные колодцы

В твою сторону, где догорают закатные стены

И дрожат витражи, расставаясь с огнём постепенно.

А на улице кто-то смеётся нахально и звонко,

Словно выиграл на спор в суде шоколадку «Алёнка»,

За углом, в опечатанном доме казённом,

Отчего его смех тебе кажется незаконным,

Отчего возмущённо стучат вязальные спицы

И вонзаются гостье в отверстые всюду глазницы.

 

Не уйду и уйду, но вначале помою посуду,

Не смущать же трудом тех, кому уже должен не буду.

Так ей скажешь, но снова она не услышит,

И настойчиво в угол, где греется ладан, подышит.

Чтобы, вспомнив, забыл, как ловили тебя в полотенце,

Как учили наполниться ритмом сердце младенца

И стучать барабанною дробью в незимнее утро –

Пусть с него осыпается снег, как с бабочки пудра.

Пусть навеки забудешь, чтоб время стёрло гримасу

И оставило здесь одну лишь игрушек пластмассу,

Что возьмут на рога серебристые козероги

Для другого младенца, что только стоит на пороге.

 

Но когда ты услышишь, как звонко пропели копытца,

Оглядишься вокруг и тихо заблеешь: «Сестрица!

Не хочу быть ни белой овцой, ни козлёнком,

Унесут меня волки. Спасай потеряшку, Алёнка.

Не напьюсь никогда запретной воды из канавы,

Из хрустальных сосудов и кубков – всё это подстава.

Только нынче спаси и прости, что ослушался тайно.

Словно спутала разум шуршащей петлёю нагайна.

Словно капнуло воском в глаза, и стал я незрячим.

А теперь трудней пробудиться, чем сделаться спящим».

 

И она засмеётся с другой стороны небосвода:

«От укуса волчицы тебе не дано медотвода.

Но сегодня другие законы, и стала добра я.

Пусть прольётся мой свет, заполнив от края до края

Твою глупую жизнь, застывшую в теле кессонном.

Эту ночь ты убьёшь. А утром – воскресни бессонным».