Батиль

“Spring! - неожиданно изрёк Батиль. - Как будет по-русски “spring”?”
Я отвлёкся от разглядывания пухлых городских голубей, суетливо семенящих с полупоклонами вокруг пожилого господина с ощипанной булкой в руке.
“Весна”.
“Весна!” - удовлетворённо повторил Батиль на выдохе и помахал для убедительности раскинутыми в стороны руками.
Видимо, решив продолжить весеннюю тему, Батиль поинтересовался: “Что бы ты хотел смотреть сейчас - старые дома или голых женщин?”
Я мысленно сопоставил количество увиденных мной за неполные тридцать лет существования старых домов с количеством знакомых голых женщин и с уверенностью выбрал вторую опцию.
Мы праздно шатались в квартале Les Halles, “Чрева Парижа”, шёл третий день моего пребывания во Франции, третий всего лишь день вне пределов привычной среды обитания.
Просочившись за дверку с надписью Peep Show, мы оказались в большой комнате со множеством расположенных по широкому кругу кабинок в центре. “Заходи” - открыл для меня одну из них Батиль, нырнув попутно в соседнюю.
Замызганный стул, шторка из жести, отверстие для монетки.
Я опустил заготовленные десять франков.
Шторка с хрюканьем поднялась, и я увидел вяло пляшущую на подобии груды спортивных матов полураздетую девицу. Девица стягивала последние тряпицы, когда шторка вновь опустилась.
“Железный занавес” - подумал я, немедленно оказавшись в калашном ряду трёхгрошовых ассоциаций.
Надо заметить, что если идея свободы могла в ту пору принимать образ запретно нагой дамы, то мысль о необходимости постоянно и регулярно за эту свободу платить в голову мне ещё не приходила. Очевидность предумышленной монетизации восхитительного состояния откристаллизовалась позже, когда пришлось ежедневно выкупать свободу из рабства условностей регламентированного быта. Забывая за монотонностью действа о её задекларированной общедоступности.
Короче, монеток у меня больше не было, и я вышел на свежий воздух, не пополнив свою интимную коллекцию.
Батиль появился минут через пятнадцать.
“Мулатку видел?” - “Нет” - “Жаль” - подытожил Батиль и закатил глаза, помогая мне понять - насколько. Жаль.
С женщинами Батиль сходился легко. Он был весел, талантлив и хорош собой. Женщины его любили. Много женщин.
Зачем ему при этом Peep Show - я так до конца и не понял.
Случалось влюбляться и Батилю.
Даже страдать. От любви - как это ни удивительно.
Виолончелистка Катрин сильно ревновала Батиля к его - скажем так - богатому опыту. И решила отомстить. Набравшись опыта схожего, пусть и лишь в количественном эквиваленте. Так бывает. А может - она просто Батиля не любила. Так тоже бывает.
Батиль переживал. Как-то договорились встретиться в небольшом кафе рядом с Ecole Militaire. Я уже нескoлько лет жил в Париже. Было тепло, мы пили на террасе кофе с кальвадосом, я снимал прохожих на камеру. От нечего делать.
Батиль появился неожиданно.
Он посмотрел в объектив и безапелляционно заявил: “Катрин, ты - сука”. Потом рассказал сколько и чего он выпил с утра. Мы двинулись на прогулку.
В какой-то момент оказались в милом барчике под названием Cactus Charlie. Пили Long Island Ice Tea, когда Батиль уговорил бармена выключить приличествующую заведению музычку и поставить батилев диск с концертом Чайковского в исполнении Яши Хейфеца.
Это я к тому, что Батилю трудно было отказать. И гендерная принадлежность тут ни при чём. Хейфец исполнил концерт шесть раз, после чего бармен испросил разрешения вернуть всё на круги своя. Посетители начинали роптать. Батиль великодушно согласился.
Я тоже не мог отказать Батилю в помощи с переездом. Хоть и разделяло нас порядка восьмидесяти километров. Батиль окончательно расходился с Катрин, они освобождали совместно снимаемую студию.
“Знал бы ты - что мы здесь вытворяли” - Батиль взял с полки небольшой кусок пластиковой трубки с зазубренными краями и шумно его обнюхал.
“Нет, не то” - Батиль бросил трубку на пол.
Познакомились мы в Москве. В сауне.
Ничего лишнего - в самом начале девяностых саун было немного, и эта, находящаяся недалеко от посольства Франции, считалась почти элитной. Ерунда, конечно, но так считалось. Тогда.
Мы уже были знакомы заочно - несколько общих друзей рассказывали мне о Батиле, а Батилю - наверное - рассказывали обо мне. Я видел фотографии Батиля, поэтому, когда он вошёл, понял - вот и он.
Батиль тоже вычленил меня из сидящих за столом и, проткнув в моём направлении сигаретный дым указательным пальцем, заорал: “Митя!”
Неподдельная радость и степень экзальтации могли вызвать у присутствующих предположение о нашем давнем совместном дальнем походе в составе экипажа сверсекретной подводной лодки.
Хоть на самом деле встретились мы - повторюсь - впервые. Воочию.
Я сообщил Батилю о своём скором приезде в Париж. Батиль незамедлительно достал записную книжку-календарик, старательно зачёркал неделю моего предполагаемого пребывания и написал поверх: “Ура, Митя в Париже”. С тремя ошибками, но - по-русски. Чтобы я мог прочесть.
У Батиля была потрясающая способность дарить любому новому знакомому ощущение давней и близкой дружбы. Едва ли не родства.
Вместе с Батилем в сауне появилась скрипка и сопровождающий Батиля в турне по России англичанин Крис. Со скрипкой Батиль не расставался практически никогда - он мог ни с того ни с сего достать из футляра инструмент в каком-нибудь полуподвальном бистро и начать играть, скажем, Чакону Баха. Продолжить в метро, а закончить уже по прибытии к месту назначения.
Скрипка была всегда, а вот Криса я больше не видел ни разу. В смысле - в Париже уже. Очевидно, это был неожиданно ближайший, но ненадолго, друг Батиля.
Мы сидели в похожем на зал ожидания вокзала областного центра ресторане “Центральный”.
Народу было немного, за окнами была зима и улица Горького.
Рядом какой-то парень ловко упражнялся с ножом-бабочкой, четыре профессионалки о чём-то тихо беседовали, двое пожилых кавказских мужчин что-то молча пили. Ну и мы.
“Сейчас я буду играть” - уведомил нас Батиль и достал скрипку. Вышел в центр зала. Подстроился. Стал исполнять замысловатое попурри из каприсов Паганнини.
Парень спрятал нож, профессионалки неожиданно расстрогались.
Батиль закончил и под аплодисменты присутствующих раскланялся.
Тогда встал один из кавказцев, подошёл к Батилю, достал из портмоне десять рублей, протянул и сказал: “Играй ещё!”
“Мне не надо - произнёс со своим своеобразным акцентом Батиль, улыбнувшись. - Я француз”
“Ладно, я тоже француз - парировал благодетель уже со своим своеобразным акцентом. - Давай, играй!”
Действительно, предположить реальность наличия живого француза “в том месте, в тот час” было невозможно по определению до уровня седьмой ступени совсем никак.
Хорошо ещё - англичанин Крис никак себя не проявил. Впрочем, он не понимал по-русски. Просто пил водку.
Батиль рассмеялся и продолжил выступление.
Последняя квартирка Батиля находилась рядом с кладбищем Pere Lachaise. Настолько рядом, что из окна маленькой кухоньки можно было читать надписи на надгробиях за кладбищенской стеной.
Когда в Париж приехал мой брат, я его познакомил с Батилем.
“Отлично - с ходу определил Батиль план действий. Ты ночуешь у меня, а завтра мы пойдём на могилу Jim Morrison”
Как потом мне рассказал брат, домой они вернулись в три часа утра. Батиль незамедлительно врубил на полную мощность популярную тогда Макарену.
“А соседи?” - испугался брат.
“Соседи - во!” - и Батиль максимально вытянул вверх большой палец, демонстрируя глубину взаимопонимания с соседями.
Однако через минуту в стену стали тарабанить и орать что-то про полицию. Брат по-французски ничего толком не понял, хотя определиться с причиной претензий и направлением угроз было несложно.
“Это другие соседи” - удручённо констатировал Батиль, но Макарену на всякий случай выключил.
“Потом мы легли спать, продолжал брат, - проснулись, позавтракали, а когда вышли - кладбище уже закрыли.”
“Когда же его закрывают?” - удивился я.
“Часов в семь. Может - в восемь” - ответил брат. Потом подумал и добавил: “Вечера”. Чтобы у меня не оставалось сомнений.
Я часто бывал на Pere Lachaise. Успевал до закрытия. Не опоздал я и на похороны Батиля. Тем более - всю предшествующую ночь мы сидели в тесной студии в одном из парижских предместий. Просто вспоминали. А утром забирали Батиля из морга недалеко от Лионского вокзала. В морге отвратительно пахло апельсиновой химией. Потом была часовня на кладбище. Сложно было представить, как можно запихать даже часть наших воспоминаний в продолговатый деревянный ящик в центре зала. Никак. Но выступающие уверяли, что можно. Потом была могила. Цветы. Земля. И всё. Раввин подвёл итог: “Похороны Боруха Гольдштейна закончились”. Мы разошлись. По домам.
Батиля всегда притягивала вода. Однажды он приехал к нам в гости, мы тогда снимали маленький домик недалеко от Сены. Под утро Батиль вспомнил Катрин, расстроился и ушёл. Следующим днём позвонил с неожиданным сообщением: “В ваших краях Сена кишит валунами! Бред какой-то!”
Я догадался, что Батиль до Сены попросту не дотянул, а полез купаться в поселковый пруд. В марте.
Позже Батиль придумал новую забаву - прыгать в Сену прямо в Париже. С мостов. Два раза обошлось. А вот на третий...
Никто не знает - что именно произошло в третий раз. Их нашли порознь - сначала брата Батиля Генаэля, потом самого Батиля. Генаэль был в плавках, его вынесло на берег в нескольких километрах от города, Батиля зажало между пришвартованной баржей и набережной. Он был одет.
Вот и вся информация.
Кто прыгнул первым, кто кого хотел спасти - мы никогда не узнаем.
Я часто вспоминаю Батиля. Был анекдот, который заканчивался фразой: “Теперь он живёт напротив своего дома”. Анекдот я тоже вспоминаю. Невольно. Только мне не смешно. Совсем. Даже наоборот. Грустно. Жалко, что Батиля больше нет. Очень