19. Последний бой

«Мужчина не имеет права умереть в постели»
Э. Хемингуэй, американский писатель



Последний бой

1.
То, что случилось вдруг так внезапно, потрясло Фаину, затянутую во всё чёрное.
Прямо на её глазах давно небритый человек в лохмотьях с расцарапанным и грязным лицом, замаскированный под бомжа и устроившийся вместе с прочими попрошайками возле новенького храма с золотыми куполами, открыл огонь короткими очередями из большого пистолета по Виленскому и Лужникову, проходившим метрах в пятидесяти от церкви…
Оставив у ворот шикарные машины и прихватив корзины с цветами, два олигарха в окружении охраны шли в могиле Михаила Мирского во главе печальной процессии близких друзей и родственников покойного, и вдруг попали под истребительный огонь.
Многочисленная охрана, блокировавшая казалось всё пространство, проспала, не углядев опасность, исходившую от грязного бомжа с расцарапанным лицом, покрытым свежей коркой и заросшим недельной щетиной, и не прикрыла своими телами хозяев.
Два десятка пуль из «Стечкина» изрешетили олигархов, не задев чудесным образом их окружения, и лишь тогда опомнилась охрана и открыла бешеный огонь по храму, круша двери, стёкла, нищих и убогих, но было поздно. Бомж, сбросивший с себя старое пальто и шапку и проявивший мастерство натренированного человека, едва не вышел с поля боя невредимым. Берсенев побежал по аллее, потом между могилами, укрываясь от пуль за надгробиями и молодыми деревцами, мешавшими вести прицельный огонь. Весь этот путь до другого конца кладбища он проделал заранее, намечая пути отхода к дальнему углу, за которым начинались железнодорожные пути товарной станции, забитой грузовыми составами. При этом Берсенев прикидывал возможность поражения. По самым оптимистическим расчётам выходило «пятьдесят на пятьдесят».
– Что ж, неплохая комбинация, – подумал тогда Берсенев. В горах бывало и похуже. Боевики, конечно, были никудышными бойцами в сравнении с бывшими офицерами ГРУ, спецназа или ВДВ, которые бросали службу и шли в услужение «денежным мешкам», но шансы всё же были. И лишь ранение, даже лёгкое, сводило их к нулю.
Однако, везение, так долго сопутствовавшее нашим, теперь уже бывшим «концессионерам», не могло быть вечным. Так и случилось, пуля задела ногу. Олег отчаянно хромал. Бежать в полную силу стало невозможно. Из раны, повредившей артерию, хлестала кровь. Он стал терять силы и, в конце концов, залёг за скромным надгробным камнем, на котором, в обрамлении дубовых листьев, было высечено:

«Майор Иванов А.И.  25.X.1917 – 28.II.1974
Помним, любим, скорбим… »

Дата смерти майора удивительнейшим образом совпадала с его, Берсенева, днём, месяцем и годом рождения, который довелось отметить в лагере всего лишь за несколько дней до освобождения. Такая вот история…
– Прости, товарищ майор, что примял тюльпаны, выросшие на твоей могилке. Дети, а быть может, и вдова-супруга придут и огорчатся. А ты, майор, не огорчайся. На войне как на войне, а я ещё не вышел из боя. И хоть в стволе нет ни патрона, но есть ещё обойма, для себя. Не тратить же её на одного из тех несчастных русских мужиков, которые, чтобы сносно кормить свои семьи, прикрывают своими телами мерзавцев, разграбивших народное достояние. Пусть живёт. Может быть, хоть  дети его будут жить лучше и честнее, охранять Родину, а не паразитов.
Растерянные телохранители уничтоженных олигархов, ведомые в атаку Львом Голубом, голову которому теперь быть может и не снесут, потому как не кому, но и по головке не погладят, окружали залёгшего за гранитным надгробием террориста. В нём Голуб успел узнать бывшего капитана армейского спецназа Олега Берсенева.
– Компромат теперь никому не нужен, – здраво рассуждал Голуб, – но есть коды и шифры к секретным счетам на огромные суммы в зарубежных банках. Я добьюсь, чего бы мне этого не стоило, и эти шифры будут принадлежать мне! – от подобных перспектив, захватывало дух.
– Почему бы и нет? Все так начинают. Кругом только и трещат, что первоначальный капитал создаётся криминальным, то есть бандитским способом! А чем он, Лев Голуб, хуже других? И у него есть семья: больная жена, дети. Сын, служащий за гроши и дочь, которой в этом году поступать учиться… – вот так, не ко времени размечтался Лев Яковлевич, руководя операцией по захвату террориста.
За двумя десятками проштрафившихся секьюрити, которых ждёт безжалостное увольнение, а потому не желавших подставлять головы под пули великолепного стрелка, виртуозно расстрелявшего из «Стечкина» двух олигархов, не задев при этом никого из их окружения, короткими перебежками продвигались бесшабашные «рыцари СМИ».  Журналисты и телевизионщики, уже засняли трупы Виленского и Лужникова, мертвых и раненых нищих на паперти храма, возле которых суетились потрясённые прихожане, и спешили урвать сенсационный материал завершения операции по захвату или ликвидации террориста, залёгшего среди могил.
Среди этих подлейших журналюг, делавших имя и деньги на людских страданиях, он вдруг увидел Фаю. Она бежала, что есть сил, её красивое восточное лицо, верно, такое было у библейской Сары, когда её наказывал суровый Авраам, сковал ужас.
– Прости меня, Фаина, – я не хотел тебя обидеть, – в душе и искренне покаялся Берсенев, перезаряжая пистолет.
– Уже через пару минут ты увидишь меня, а может быть и обнимешь. Уложишь простреленную голову на колени и оросишь горючими слезами. Прости за боль, какую причинил тебе…
Секьюрити, подгоняемые Голубом, охватывали позицию террориста полукольцом, прикрываясь многочисленными дорогими постаментами последних лет и скромными надгробиями канувшей эпохи. С тревогой ожидали стрельбы, но террорист молчал.
– Брать живым! – приказал Голуб, размахивая пистолетом. Он был хорошей мишенью, однако террорист продолжал молчать.
– Мёртв? Потерял сознание? Выжидает? Нет боеприпасов?… – Все эти тревожные мысли смешались в  перегретой голове Голуба. Тут уже не до личной безопасности, когда на кону ключи к огромным деньгам, ещё недавно сокрытые в сидении «Майбаха», о существовании которых знали лишь покойные олигархи  и он, Лев Голуб. Ещё о них догадывалась вдова Тартасова, но нейтрализовать женщину он сможет. Необходимо только взять живым Берсенева, а если нет, то разыскать любой ценой его подельницу Ирину Воробьеву.

*
Берсенев перетянул покрепче ногу брючным ремешком, и кровь приостановилась. Он поменял обойму, но не стрелял, жалёя русских мужиков и оттягивая тот страшный момент, когда придётся  застрелиться. Если уж так случилось, что не удалось уйти, то он не сдастся.
Олег извлёк на свет мамин подарок – серебряный крестик. Солнечные блики, проникавшие сквозь кроны березок, покрывшихся свежей майской листвой, сверкали на белом, начищенном накануне металле. Он вспомнил Ирочку. Она так и не сказала ему, что беременна, а он знал, чувствовал, ждал, когда скажет сама. Не вышло, теперь уже не услышит её слов. Не удалось уйти, подстрелили. И рана то пустяковая…   
Опытным взглядом Берсенев осматривал поле своего последнего боя. Он был удовлетворён. Мирский уже гниёт в земле. Виленского и Лужникова теперь тоже зароют. Никакие врачи им не помогут. Берсенев бил наверняка, в голову и грудь. По десятку пуль калибра 9,8 на олигарха, доза более чем смертельная.
– А это что за «хрен» там машет ручонкой с пистолетом? Да это же тот самый, Лёва Голуб, который шёл парламентёром с белой тряпкой к полевому командиру Хамзату и представленный чуть позже прессой и ТВ руководителем охраны финансово-промышленных групп Виленского и Лужникова!
– Кургуз и толстоват, в бронежилете, гад! Но и на тебя у нас, – он вновь вспомнил на мгновенье Ирочку и спешно попрощался с ней, – найдется пуля!
Подняв свой верный и безотказный «Стечкин», ликвидировавший семь боевиков и двух олигархов, Берсенев уложил короткой очередью в голову Льва Голуба, затем приставил пистолет к виску, но передумал, вспомнив Фаину, которая может быть и положит его буйную головушку на полные и тёплые колени…
Ствол пистолета опустился ниже, коснулся сталью места на груди там, где, тревожно замирая, стучало сердце. Раздался выстрел...
Теперь он был не волен вернуться в мир живых. Сознание, угасшее не сразу, втянуло его в тёмный коридор, наверное, чистилище. Здесь что-то лёгкое вспорхнуло и улетело к небесам…
– «Отдал богу душу», – скажут о нём мудрые Валаамские старцы, прочитав газетку, доставленную на остров, а если и нет, то это уже ничего не меняет…

2.
Среди лесного славянского края, где издревле селились кривичи в кругу чистых студёных озёр, прорытых некогда ледником, раскинулся старинный русский городок Невельск.
Чуть в сторону от центра и узенькие улочки приведут путника к умело срубленным и украшенным резными наличниками избам, поставленным на камень-известняк. Возле тех изб на столетних, раскидистых вётлах, а то и просто на высоких столбах, с прибитыми к ним колёсами от развалившихся старых телег, гнездятся аисты.
В одном таком доме, отстроенном заново после войны и отстоявшем более полвека, сегодня радость – вернулся сын, сказывал матери и родне – насовсем.
– Намучился Игорёк в Москве-столице, устал. Не один приехал, с женщиной.  Говорит – «гражданская жена». Теперь венчаться хотят! – делилась с соседками счастливая мать Добровольского Ксения Васильевна, очень довольная возвращением сына в родительский дом. Старшая дочь жила в Полоцке, в соседке-Белоруссии. Мать навещала с зятем и внучатами по несколько раз в год, но всё-таки жила на стороне, своим хозяйством.
Дотошные соседские бабульки, каких не проведёшь, не обманешь, сразу приметили, что женщина «в положении». Через полгода, а то и чуть раньше будет у Ксении внук или внучка. Точно сказать мальчик или девочка, пока рано, потому как животика совсем не видать. А женщина  видная, собой хороша, всем понравилась, Игорька любит. И имя у неё хорошее – Ирина, значит Аринушка.

               
   ЭТО ВСЁ