17. Возвращение в столицу

«Беда не приходит одна»

                Русская  поговорка



Возвращение в столицу




1.

В начале второй декады мая, когда отгуляв День Победы с «придвинутыми» к нему выходными днями, «новые москвичи» вернулись в город на шикарных иномарках с мигалками из своих не менее шикарных загородных особняков, другие москвичи попроще, и их гораздо больше, намаявшись в огромных пробках, пробрались в свои спальные районы на подержанных или дешёвых иномарках, а так же «Волгах», «Ладах», «Нивах» с дач скромнее, а третьи многочисленные горожане садоводы-огородники и основные создатели дорожных пробок, жившие чуть выше установленного порога бедности, но гордо полагавшие себя «средним классом», обладателями «дач и колёс», всё ещё пробивались к любимым городским ракушкам на стареньких «Жигулях», чадящих «Москвичах», иномарках «Тавриях» или ещё неведомо на чём с бензином и колёсами, наши «концессионеры» въезжали в столицу, покинутую в спешке одиннадцать дней назад, в заплёванной зелёной электричке, вместе с четвёртой категорией самых отважных и преданных земле садоводов-огородников.
Эти трудящиеся со скромными доходами, принципиально не желавшие покупать «тачку-металлолом» за пару сотен долларов и к ней бензин по двадцать рубликов за литр, катились по «железке» от своих обычных садовых участков, полученных в наследство от прежней власти или же купленных за скопленную «штуку баксов». Участки площадью в шесть соток, что составляет примерно одну тридцатимиллиардную долю общероссийской территории, стали для несостоятельных московских семей местом отдохновения от городской жизни и пополнения семейного рациона витаминами.
Народу в вагон набилось больше, чем имелось посадочных мест. Детей и девушек сажали на колени, а те «неоместеченные», кому это не грозило, стояли в проходе или размещались на подсобных средствах:  ящиках, сумках, ведрах и прочих предметах. Словом ехали в тесноте и слушали всю дорогу рассказы о грядках, картошке, морковке, клубниках, цветах…
За теми разговорами не заметили, как сгустились сумерки, наплыла сплошная облачность, и поезд пересёк кольцевую автодорогу, запруженную автотранспортом. Дорога стояла.
– Понакупали развалюх со всего света, сели за руль, почувствовав себя «белыми людьми», а за всё надо платить. Вот и мучаются теперь в пробках, дышат гарью вместо того, чтобы развивать экологически чистый общественный транспорт, – заметил интеллигентного вида дачник, предпенсионного возраста, возвращавшийся со своих шести соток вместе с женой – миловидной дамой того же возраста. Жене досталось посадочное место, а дачник разместился в проходе, на раскладном стульчике.
– Вот вступим в ВТО, бензинчик подскочит в цене до евро за литр, а с ним и всё остальное. А там реформа ЖКХ и ещё много чего другого.
Сестра старшая, замужем за немцем. Жили в ГДР, как сыр в масле катались, и работа хорошая и социальные права. Теперь живут там же, но уже в объединённой Германии. Безработица, пособия маленькие, а пенсионный возраст подрос. Ждут не дождутся пенсии, она у них неплохая, вот и мечтают хоть на старости лет пожить так чтобы ни от кого не зависеть.
– Это хорошо, что пенсии хорошие, – позавидовала пожилая женщина. – У нас пенсии такие, что не прожить, на одни лекарства половина уходит, а по радио говорят, что и лекарства фальшивые, не польза от них, а вред.
Картошку с капустой растим, подрабатывать приходится, а тяжело. Теперь вот Пенсионный фонд проворовался, как жить?
– Не проворовался, а коррумпирован, вместе со своим непотопляемым министром, который хотел и транспорт для пенсионеров сделать платным, да не вышло. Восстали в Воронеже пенсионеры, пока отстояли, – поправил политически грамотный дачник бесцеремонно влезшую в его монолог озабоченную пенсионерку, и продолжил о родственниках:   
– Была у них машина, к нам в Москву приезжали, а теперь содержать её – нет средств. Продали. Помнишь, Вера? – обратился дачник за поддержкой к жене.
– Да, приезжали, подарки привозили. Мы у них тоже два раза гостили, ещё до перестройки, – охотно подтвердила миловидная дама, читавшая журнал.
– От садового участка, в четыре сотки, какие раздавали трудящимся прежние власти, – продолжал дачник, – тоже пришлось отказаться. В новой Германии загородные дома и участки с газонами и цветниками имеют только богатые. У нас будет то же самое, но позже.
Переехали сестра с мужем, детей им бог не дал, в маленькую квартирку, но и за неё надо платить четыреста евро. Продукты питания стали отвратительные, одна химия. Вот и нажил зять язву на старости лет. А раньше, городок их возле границы, приезжали к жителям с запада родственники на выходные, скупали всё подряд, набивали багажники молоком, мясом, овощами и даже хлебом. Всё натуральное, без пищевых добавок. Вот бургомистр и издал указ – все продовольственные магазины на выходные дни закрывать. Нечего привлекать мешочников.
– С мешками к ним не приезжали, все на машинах, – поправила мужа дама, оторвавшись глазами от журнала.
– Ну не мешочники, так багажнич… – мужчина не смог подобрать аналогии слову мешочник. С тем и закончил свою политинформацию, поднялся и сложил стульчик.
– Всё, дорогая, приехали.
Дама поднялась, перехватила свободной рукой роскошный букет тюльпанов, и супруги направились к выходу. За окном вагона заморосил нудный холодный дождь, которому лишь порадовались загорелые и отдохнувшие за три дня дачники, успевшие вовремя отсеяться. Пусть теперь поливает.
 
*
Из горного леса они вырвались, наняв ближе к вечеру остановленного на дороге местного милиционера, ехавшего на старенькой «Ниве». Понятливый горец, бывший боевик, сдавшийся новым властям в самом начале объявленной амнистии, теперь служил в республиканском МВД. Даже не взглянув на документы и вещи, среди которых был автомат, завернутый в кусок брезента, понятливый милиционер за тысячу долларов, пользуясь темнотой, вывез их по заброшенным полям, минуя блокпосты, на территорию Ставропольского края, откуда уже не сложно было добраться до обещанной Ирочке Анапы.
В Анапе остановились в частном доме, но больше трёх дней безделья не выдержали, а попытки купить новые документы у сотрудников местного МВД не увенчались успехом, мало того, Бермана едва не задержали, и пришлось уходить, если не с боем, то с кулаками, свернув по дороге челюсти самому ретивому стражу порядка. Из курортного городка, давно потерявшего статус «детской здравницы», очевидно ввиду того, что количество пляжей после распада СССР и появления независимых Украины и Грузии резко сократилось, они отходили на лихом казаке-частнике, сумевшем преодолеть все засады, возведённые в рамках плана-перехвата на пути преступников, объявленных в краевой розыск.
Казак, сменивший уже во втором поколении коня на автомобиль, вывез их на «Жигулёнке-кормильце» в Ростов-на-Дону, сорвав с пассажиров большой куш. А там уже и область другая и милиция тоже, к счастью наших «концессионеров» такая же нерасторопная.
Город, который блатные когда-то называли «Ростов-папа», в пику «Одессе-маме», осмотреть не удалось. Выбираться из него поездом, где при покупке билетов требовалось предоставлять документы, было рискованно, а потому вновь наняли частника, каких расплодилось в послеперестроечные годы на просторах матушки-России превеликое множество, благо деньги на проезд у наших «концессионеров» имелись. Из денег, добытых в бою с боевиками, незаконно проникшими в Алазанскую долину, оставалось почти сто пятьдесят тысяч долларов, да и в Ирочкиной сумочке ещё кое-что имелось. Так что спасибо «его величеству» частному извозчику, стремительно ворвавшемуся в рыночную экономику, довезли ростовские «Жигули» до старинного города Каширы, откуда Берман и Ирочка въехали в Москву на электричке, под зарядивший глядя на ночь холодный дождь. Почему на электричке? Да чтобы избежать паспортной проверки водителя и пассажиров «Жигулей» с неместными номерами при въезде в режимный город-герой, каковым является наша Москва.
Не доезжая до Павелецкого вокзала, Аркадий и Ирочка сошли с основной массой пассажиров на станции, близко соседствующей с метрополитеном. Разумеется, на них не было камуфляжа, и большей части из недавнего добытого арсенала. Всё, кроме пары гранат,  и верного «Стечкина» пришлось выбросить в безымянную степную речку ещё по дороге в Анапу. Гранаты Берман упрятал на дно сумки, прикрыв вещами, а верный «Стечкин» держал за поясом. Немного подурневшая с лица Ирочка, измученная трудной и опасной дорогой, а так же начинавшимся токсикозом, еле плелась вслед за Берманом. Единственным её желанием было поскорее лечь в постель и хорошенько выспаться, а там – будь что будет…
Однако с этим было не просто. Еще на вокзале славного города Кашира на крашенном фанерном щите, озаглавленном «Их разыскивает милиция», Берман обнаружил среди прочих, в основном лиц неславянских национальностей, которых нынче в России столько, что и сосчитать невозможно, своё родимое фото, сделанное ещё в СИЗО, размноженное на ксероксе, и к счастью плохо узнаваемое. Себя то он узнал, а значит, не исключено, что его могут опознать и другие. В гостиницах, в том числе и частных, благоразумнее было не появляться, а об уютном отеле господина Гртчяна, который продолжал лечиться после урока, преподанного ему Берманом в последний апрельский день, лучше и не вспоминать.
Они задержались в запущенном подземном переходе, ведущем от платформы в метро. Ирочке хотелось пить, и она купила полулитровую пластиковую бутылочку минеральной воды, а Берман тем временем осмотрелся:
– Нет, это не Рио-де-Жанейро, – мрачно произнёс известную сакраментальную фразу, не полинявшую в прошедших временах, человек в кроссовках и третий день не стиранных носках, и он был прав. Ирочка вяло улыбнулась грустной шутке и взяла его под руку.
В переходе было полно мокрого народу в плащах и с зонтиками, спешившего в Москву и в обратном направлении. К стенам жались побитые и зловонные бомжи с бомжихами, в местах  получше, на правах старожилов, дремали добродушные и грязные бродячие собаки, жившие подаянием прохожих и торговок крохотных киосков, прилепившихся к стене.
В этих мини-магазинчиках можно было купить практически всё – от горячего пирожка со скверной сосиской, вымазанной кетчупом, сделанным, как было указано на этикетке из «отборных помидоров», до пузырька «палёных» «импортных» духов и сразу двух «желтоватых молодёжных» газет с неоправданным намёком на «Комсомол», которые читают пол Москвы.
Если же Вам не нравится такая вполне приличная по нынешним временам пресса, то купите красочный журнальчик с обнажёнными поп-дивами, вроде непутёвой дочки миловидной белокурой депутатши от малоизвестной обывателю республики, расположенной где-то между Сибирью и Монголией, и первого ныне покойного руководителя «культурной столицы» нашей страны, ставшего жертвой неожиданного сердечного приступа, случившегося как будто в бане.
Что же касается одежды, то Вам следует вернуться на платформу, заполненную отчаянными представительницами «малого бизнеса», которые оденут Вас с ног до головы в подозрительно дешёвые (неужели «палёные»?) шмотки с пристроченными к ним лейблами солидных зарубежных фирм. Если Вам вдруг захочется посмотреть очередную новинку западного кинематографа или старый советский фильм, кому что по вкусу, берите дешёвый контрафакт прямо здесь. Его Вам охотно и за минимальную плату выдадут добрые молодцы в кожаных куртках. Если же кино Вам не надо, но страсть как хочется закусить хрустящим домашним солёным огурчиком, много лучше тех, какие подавали Ипполиту Матвеевичу в ресторане, то милости просим на площадку возле подземного перехода. Там энергичные бабульки, занятые совсем «малым бизнесом» и прикрытые зонтами ввиду дождя, охотно удовлетворят и эти Ваши такие, казалось бы, непомерные в недалёком прошлом запросы.
Ирочка попила водички и перед тем, как нырнуть в метро, попросилась наружу немного подышать воздухом. Под открытым небом шёл дождь, и они без всяких проблем купили по дешёвому зонтику, которыми приторговывала в церковной лавочке, занимавшей площадь в полтора квадратных метра, миловидная женщина в темном платочке и с грустными глазами. Отчего она грустила, то ли от страданий великомучеников, жизнь которых была описана в многочисленных книжках, выставленных в киоске, которые почему-то покупали крайне редко, или же от того, что никак не удавалось выйти замуж, или же из-за дурной погоды, выяснить не удалось, да и не к чему. Впрочем, зонтики у неё были тоже никуда не годные, одноразовые. У Ирочки, попытавшейся его закрыть через десять минут после покупки, зонтик сломался.
– Я училась в школе, наверное, в пятом или в шестом классе, когда мама с папой покупали вот в этом здании билеты «МММ», а потом с замиранием сердца следили в телерекламе за коммерческими успехами Лёни Голубкова и за немыслимым ростом котировок купленных акций. Папа возмущался, утверждая, что нас непременно «обуют», а мама радовалась фантастическом росту наших воздушных капиталов, не желая продавать купленные билеты.
Всё рухнуло в одночасье. На контору наложили арест, а организаторов «МММ» стали брать под стражу. Наивные люди, которых называли «совками», ещё не познавшие коварства грабительских «лохотронов», кинулись продавать свои билеты, записываясь в километровые очереди. Но билеты на деньги никак не меняли, выискивая тысячи причин.
Вот на этой жёлтой стене, вывешивали списки очередников. Очереди росли, люди, отдавшие последнее, что у них было, продавшие старые квартиры, чтобы купить новые, рыдали у этих стен, впадали в инфаркты и комы, но денег никому не давали. Сердечные приступ случился у папы. Эту страшную стену назвали «Стеной плача», – со слезами на глазах вспоминала Ирочка, прижимаясь к Аркадию.
– Пойдём в метро, а то ты промокнешь, – предложил Ирочке растроганный Берман.      
– Да, да, – согласилась Ирочка, смахнув слезинку. – Можно я позвоню?
– Кому?
– Игорю Добровольскому, кому же ещё…
– Хорошо, позвони, если хочешь, только не с мобильного телефона.
– Из телефона-автомата, – согласилась Ирочка.
Они вернулись в подземный переход, купили карточку, и Ирочка набрала номер, волнуясь, дома ли?
– Алло, я слушаю! – отозвался Добровольский.
– Ирочка улыбнулась и сразу же похорошела.
– Игорь, это я, Ира. Мы вернулись.
– Ирочка! Где ты? – послышался радостно-возбуждённый голос Добровольского.
– Мы в метро. Очень устали. Нам некуда идти…
– Скажи где, я сейчас  приеду!
Трубку взял Берман.
– Игорь, мы на Нагатинской.
– Как съездили?
– Порядок! Всё у нас, – кратко ответил Берман. – А у тебя как?
– Не беспокойся, У меня все в порядке. Варшавка сейчас забита, подъезжайте к Новослободской и выходите в город в сторону от центра. Если не успею подъехать, подождите на выходе, – Добровольский положил трубку и помчался к своему подержанному, но хорошему на ходу «БМВ».

2.
– Бедный мой, Мишель… – Фаина гладила Мирского по густым каштановым волосам, едва подёрнутым сединой. Мирский был видным мужчиной и всегда нравился Фаине.
Теперь он был беспомощен, словно малое дитя. Узнал её, пытается улыбаться, наверное, понимает, что она ему говорит.
– Бедный Мишель, – Фаина приложила платочек к красным от слёз глазам. Она только что от Аркашеньки. Глаза ещё не высохли. Мальчик лежит в соседней палате в этой же клинике. Врачи говорят, что будет жить, но поправиться, если так можно сказать, не скоро и ходить вряд ли сможет – тяжелейшая травма позвоночника.
– Да видно беда не приходит одна и что-то ещё с нами должно случиться, – подумала и тихо всплакнула несчастная Фаина.   
– Теперь вот Мирский. Инсульт и инфаркт – всё сразу. Еле привезли с Кавказа, а ведь самолёт для него в таком положении – смерть, – мучалась Фаина, едва сдерживая рыдания.
– Чудо, что ещё жив, но полностью парализован, и, по словам профессора Здоровенько-Хитрова – светила отечественной и зарубежной медицины, обречён. Вряд ли протянет до утра. Делать операцию на сердце не возможно, не перенесёт наркоза, да и инсульт поразил мозг. Здесь, как говориться, медицина бессильна…
Что он там делал на этом богом забытом Кавказе, где ныне творятся такие ужасы. Детей похищают у богатых предпринимателей и требуют выкуп в миллионы долларов, а чтобы несчастные родители не думали отпираться и не обращались в милицию, отстреливают деточкам пальцы и присылают видео! – справедливо возмущалась Фаина. – И зачем этот Голуб, сменивший бедолагу Сокольского, привёз Мирского в самолёте!
В соседней палате дремлёт её единственный искалёченный сын, который всё ещё думает, что его отец Тартасов! Какая дикая несправедливость! Мальчик до сих пор не знает, кто его папа и теперь уже никогда не увидит его на этом свете… – переживала, мучаясь в душе, Фаина. Она вспоминала свой «сладкий грех», случившийся в те славные времена, когда Михаил Мирский, мужчина в расцвете сил, неумолимо приближавшийся к возрасту Иисуса Христа, заставлял трепетать сердца многих замужних женщин-активисток и юных дев-комсомолок. Тот «сладкий грех» случился с непорочной Фаей и не под яблоней в Эдеме, а в кабинете идейного комсомольского функционера прямо на глазах у бронзового бюста основателя первого в мире государства рабочих и крестьян, с великой добротой взиравшего на молодых людей, объятых страстью…      
– Эта смазливая патаскушка, Оксана, и носа к нему не кажет, уже подсчитывает сумму состояния, которое свалится на неё после кончины Мирского. Как же, законная супруга! – сменив мотив, переживала Фаина. – Спасибо Тартасову, что он хоть не вступил в брак с этой стервой Воробьевой, которая увела у неё не только деньги в зарубежных банках покойного мужа, но и красавца-мужчину Бермана, которого просто не возможно забыть. Такого мужчины у неё уже никогда не будет. Довольствоваться слабым, инертным и меланхольным Вовой – вот её удел. И хотя, как очень скоро выяснилось, он вовсе и не Берман – мужчина с красивой «европейской фамилией», но всё равно не забываем… – грезила Фаина, забыв на мгновенье обо всём на свете, и об Аркашеньке и о Мирском, шелковистые волосы которого вяло перебирала пальцами усталой руки.
– Налетят, как стая коршунов: Прежняя жена, дочки-погодки, родственники и эта зараза Оксанка – ждёт не дождётся когда овдовеет. Всё растащат, бессовестные паразиты! – вновь очнулась, вернулась к печальным реалиям и справедливо негодовала Фаина.
–  Только вот нам с Аркашенькой ничего от этого не достанется!
Господи! Да за что же нам такие беды и муки? – Фаина люто, всем своим бывшим комсомольско-атеистическим нутром страстной женщины южных кровей возненавидела Всевышнего, которому до неё и дела нет, за вопиющую несправедливость.
– Фая, как Миша, он плоснулся? – вяло украв букву «р», спросил Илья Лужников, облачённый в белых халат и незаметно прошедший в палату. Последние трагические события заставили его досрочно выписаться из психиатрической клиники и вместо «организации гей-парадов где-то в голубых облаках», опуститься на грешную землю и быть готовым к организации неминуемых похорон…
– Проснулся, Илюша. А ты, как себя чувствуешь?
– Холошо, Фая. Влач сказал, что всё плойдёт! – охотно пояснил Лужников.
Фаина посмотрела ему в лицо и незаметно вздохнула. Кроме глупости она ничего там не увидела.
– Вот и рассыпалась вся великолепная четверка: Мирский, Тартасов, Лужников, Виленский… – скорбно подумала вдова Тартасова.
– Илюша, а где Виленский?
– В Лондоне. Толчит там всё влемя. Что он там делает, никто ничего не знает. Звонил ему. Говолит, что очень занят. Пележивает за Мишу и за документы, котолые тепель у этих мелзавцев, – признался Лужников, украв из слов так много нелюбимых «р», но если бы только это. Ведь и вправду говорят в народе про глупцов: «что на уме, то и на языке», а Илюша Лужников и был таков, как не крути.
– Какие такие документы? Почему мне об этом ничего не известно?! – разом высохли и вспыхнули жёлтым огнём красивые, словно у Пинелопы Круз, коричневые глаза Фаины в обрамлении длинных, как у библейских девушек чёрных ресниц.

3.
Когда Берман и Ирочка выбрались из метро на поверхность, уже стемнело. Холодный дождь усилился, разогнав по домам  москвичей. Добровольский ещё не подъехал, а у входа в метро, как назло, скучали два молодых, но уже тёртых  милиционера. «Гостей столицы» или нелегальных иммигрантов, с которых можно было сшибать по полсотни рублей, не наблюдалось. Милиционеры были при полном параде. В куртках их искусственной кожи, серых кеппи, напоминавших те, которые носили в середине прошлого века солдаты Вермахта или Ваффен-СС, с короткими автоматами на груди, дубинками и наручниками на поясе. Общаться со стражами порядка у наших «концессионеров» не было никакого желания. К счастью и милиционеры, зацикленные на лицах неславянской наружности, не обратили должного внимания на Бермана, зато подмигнули Ирочки, которая, несмотря на усталость и неважный цвет лица, была симпатичной, а может быть и того больше. Словом, эти ребята плохо запоминали лица объявленных в розыск, а, следовательно, недобросовестно выполняли свои служебные обязанности.
Так продолжалось минут десять. Лил дождь, милиция скучала, а Берман и Ирочка на пределе нервных возможностей стояли под крышей у входа в метро и ждали Добровольского. Он появился неожиданно, притормозил у светофора, вышел из машины и помахал Ирочке и Берману. Подхватив свои сумки, те быстро перебежали через улицу и сели в машину. Милиционеры даже помахали Ирочке в след.
В удобном салоне «БМВ» было сухо и тепло. Ирочка с вещами разместилась на заднем сидении, а Берман сел спереди рядом с Добровольским.
– Я снимаю комнату, но у моего товарища, он сейчас в командировке в Иране и будет там еще с неделю, однокомнатная квартира. Ключи у меня, отвезу Вас туда. А потом подыщем что-нибудь получше, – сразу же объяснил Добровольский.
– А почему он оставляет ключи тебе, Игорь? – зачем-то спросила Ирочка.
– Да так, по дружбе. Во время его частых командировок, я живу в этой квартире, так удобнее, – слегка покраснев, признался Добровольский.
– Наверное, приглашает туда своих подружек, – ревниво подумала Ирочка. Думать о чём-либо ещё у неё не было сил и, подложив под щечку ладонь и поджав ножки, она уснула, укачиваемая плавным движением машины по залитым водой московским улицами.

*
В квартиру проникли незаметно от соседей. Ирочка придирчиво смотрела холостяцкий быт откомандированного в Иран товарища Добровольского, но ничего предосудительного не заметила.
– Располагайтесь и отдыхайте. Ключ я Вам оставляю, но выходить на улицу без острой необходимости не советую. Хуже всего с соседями. Представлять вас им рискованно, а не представлять ещё хуже. Могут настучать. Видел я ваши фото в милиции. Телевизор и воду громко не включать. Свет лучше не зажигать, пользоваться фонариком или настольной лампой. Свежее бельё в шкафчике. По вечерам буду навещать, и приносить еду. Какие будут просьбы?
– Нам срочно нужен сканнер.
– Сканнер, для чего? – удивился Добровольский.
– Отсканировать некоторые документы и разослать по электронной почте.
– У меня всё это есть, дома. Люблю побродить по «бескрайним просторам интернета», – признался Добровольский. – Могу отсканировать и послать.
– Нет, так не пойдёт. Принеси сканнер сюда, мы сами отсканируем, а отошлём файлы со своего ноутбука, - пояснил Берман. –  Можешь принести сегодня?
– Могу.
– Тогда не будем терять время. Вот тебе сотня долларов. Купи что-нибудь поесть по дороге и захвати бутылку водки, ладно? – Берман протянул Добровольскому банкноту, и тот отправился за сканнером.
– Ирочка прилегла на диван, который на ночь следовало раздвинуть и застелить бельём из шкафчика. Усталость, накопленная за последние две недели, навалилась на неё. Ей было очень плохо, болела голова, спина, не проходило чувство тошноты. На тумбочке возле дивана она обнаружила градусник, очевидно хозяин тоже иногда хворал и мерил температуру. Расстегнув кофточку, Ирочка стряхнула ртуть и сунула градусник подмышку.
Берман ничего этого не видел. Он просматривал документы, изъятые из «шестьдесят второго» «Майбаха». Компромат был убийственный, Тартасов знал что делал. Здесь были и документы, подтверждавшие отмывание огромных средств, поступавших от наркодиллеров и прочих мафиозных структур из Колумбии, Нигерии, Италии и ряда других стран, документы, подтверждавшие увод от налогов миллиардных активов в валюте и рублях, документы о заказных убийствах, похищениях людей и привлечении в качестве исполнителей боевиков с Северного Кавказа. Словом, компромат тянул на «вышку», но поскольку она была отменена, то на очень длительные сроки.
– Маму трогать не следовало! За всё ответите, сволочи! – вырвалось у Бермана вслух.
Ирочка вздрогнула, но подняться с дивана и подойти к нему, просто не было сил.
Она пыталась представить себе, как Аркадий отнесётся к её беременности. Всё выбирала момент, никак не решаясь сказать.
– Подожду, скажу, когда закончится весь этот кошмар и мы вздохнём с облегчением где-нибудь на берегу Средиземного моря, – размечталась Ирочка, копаясь в себе и переживая, что нет уже прежних чувств к человеку, с которым свела её судьба и который проделал огромную и смертельно-опасную работу, чтобы разыскать наследство, завещанное ей Тартасовым на смертном одре. В маленькой папке были ключи и коды к многомиллионным зарубежным счетам, которые позволят им обустроить дальнейшую жизнь. В большой – компромат, за обладание которым они совершили столь опасное и насыщенное невероятными приключениями путешествие. Когда-нибудь она опишет это в своих воспоминаниях…   
Но пока Ирочка не представляла себе, что делать с документами, найденными в машине. Несколько последних, беспокойных ночей ей снился умиравший Тартасов, просивший найти документы и наказать тех, кто упрятал его за решётку. А ведь это были вчерашние друзья-соратники по комсомольской работе, а потом по бизнесу. Делать огромные деньги на рушившемся общенародном хозяйстве их делегировали старшие товарищи, прятавшие подальше, а то и уничтожавшие партийные билеты…
Ужасное было время. Каждый был сам за себя, ну словом: «человек человеку – волк». Меток, однако, русский народ, вложивший тысячелетнюю мудрость в пословицы и поговорки!
Лёжа, Ирочка посмотрела на Олега, дав слово избавляться от ставшего привычным псевдонима «Аркадий Берман», тем более, что их документы были давно «засвечены», а ей очень хотелось вернуть себе девичью, родительскую фамилию и с ней пойти под венец…

*
Вернулся Добровольский со сканнером и провизией. Ирочка оживилась и встала, принимая пакеты и коробки с продуктами. Она прошла на кухню, разыскала соль, сахар, репчатый лук, подсолнечное масло и сообщила:
– Сейчас я приготовлю яичницу с луком и ветчиной. Игорь, ты поужинаешь с нами?
Добровольский с благодарностью посмотрел на Ирочку и перевёл взгляд на Бермана.
– Оставайся. Поужинаем. Выпьем за встречу, а потом поможешь разобраться со своим сканнером, – предложил Аркадий и взглянул на часы, показывавшие без малого двадцать два часа. – А пока прервемся, посмотрим новости «НТВ».
– Да, да! – откликнулся Добровольский и включил телевизор, сделав звук потише. Все вместе уселись на диван поближе к экрану и погрузились в обзор вечерних новостей.
Опять взрывы газа, обрушение домов, аварии в электросетях, гибель солдат и милиционеров от пуль и фугасов боевиков на Кавказе. Убийство в Санкт-Петербурге очередного африканского студента, и погром на рынке, где торгуют азербайджанцы. Протестующие дольщики, обманутые липовыми строительными фирмами, крестьяне, у которых нет горючего, чтобы провести сев…, словом тяжкая и безрадостная картина, но вот неожиданное сообщение, заставившее вздрогнуть наших «концессионеров» и к которому совершенно равнодушно отнёсся непосвящённый Добровольский, терпеливо дожидавшийся спортивных новостей и прогноза погоды.
«Мы уже сообщали в семичасовых новостях, что известный предприниматель, банкир и меценат  Михаил Борисович Мирский, доставленный несколько дней назад с обширным инфарктом и инсультом в клинику профессора Здоровенько-Хитрова скончался, придя ненадолго в сознание и попрощавшись с близкими друзьями».
Экран представил всем телезрителям четвёртого канала, в том числе и нашим «концессионерам» профессора с навсегда запоминающимся лицом, редкой украинско-русской фамилией и с ещё более удивительными корнями, заглубленными не иначе как в Месопотамии, который, оперируя медицинскими терминами, описал течение болезни известного пациента и причину его смерти. Затем камеры показали мельком близких друзей и соратников покойного олигарха Мирского: известного предпринимателя Илью Лужникова, вдову  погибшего два месяца назад при невыясненных обстоятельствах в колонии общего режима крупного предпринимателя Андрея Тартасова, показательно осуждённого за уклонение от налогов на капитал, и господина Голуба, начальника службы безопасности Михаила Мирского.
– Хватил таки «кондрашка» паразита! – вскричал Берман, вскочил с дивана и вдарил кулаком к счастью по пока ещё пустому столу. В глазах его светилась какая-то безумная радость, испугавшая Ирочку и озадачившая Добровольского.
– Один есть! – Берман уставился на Лужникова, едва успев заметить, что Фаину сильно украшает печаль.
«В этой же клинике проходит курс лечения сын госпожи Тартасовой Аркадий, попавший в автомобильную катастрофу вместе со своей невестой в конце апреля. К счастью, жизнь его вне опасности, чего не скажешь о здоровье. Невесте младшего Тартасова, – ТВ представило зрителям фото Аркадия и Аллы, – повезло меньше. Она скончалась на месте. Вот такой рок тяготеет над олигархами и их семьями, как говорится, «богатые тоже плачут», – прокомментировал уже какой-то белобрысый молокосос с нахальными глазами, возомнивший себя телеведущим новостей.
Вслед за этим сообщением на телезрителей обрушилась реклама, после которой главная и хорошенькая телеведущая пообещала прогноз погоды, а вот на спорт, к разочарованию Игоря Добровольского, опять не хватило времени.
Телевизор был решительно выключен. Огонь малой победы заметно поугас в глазах Бермана, а Ирочка всё никак не могла отойти от страшных новостей, жалея добрым женским сердцем несчастную Фаину, успев отметить и почувствовать, как Аркадий, нет Олег! на неё смотрел, хоть и мельком, пожалела искалеченного Аркашеньку и его девочку Аллочку, погибшую в автокатастрофе. К смерти Мирского она отнеслась как-то равнодушно, однако то ли отдохнула, то ли ещё отчего, но в ней вдруг прорезался аппетит.
Все вместе накрыли на стол, разложив закуски на тарелочки, а Ирочка поджарила три порции яичницы с луком и ветчиной и сварила кофе.
Ужин, скрашенный несколькими рюмками водки, затянулся заполночь. За ужином Берман кое-что пояснил Добровольскому, а когда Ирочка ненадолго покинула их, спросил:
– Как там дела у Гольцова. Таскали из-за меня в милицию?
– Таскали и не один раз, допытывались, куда ты подевался.
– И что же?
– Откуда Гольцову знать. Следователи это скоро поняли, но нервы Гольцову потрепали. Отстали. Из гостиницы его уволили. Сейчас работает в одном ЧОПе, охрамняет коммерческие объекты.
– А хозяин гостиницы, я его здорово потрепал. Как он? – поинтересовался Берман.
– Толком не знаю, так как с Гольцовым с тех пор не встречался, а то и меня бы привлекли. Прочитал в одной газетке о том, как разыскиваемый преступник покалечил предпринимателя родом из Баку. Похоже, у того что-то с позвоночником, так и будет ходить согнутым.
– Жаль, это я сгоряча, – покаялся Берман. – Однако сам виноват, не надо было набрасываться на чужих женщин.
– На каких женщин? – спросил Добровольский.
– Не бери, Игорь, в голову, давно проехали, – отмахнулся Берман и попросил:
– Друг, если со мной что-нибудь случиться, позаботься об Ирочке. Если есть где, укрой хотя бы на время.
– Хорошо, только будь осторожней. Такие дела гораздо опаснее рейдов по горам, – откликнулся встревоженный Добровольский.
– Это я знаю, – согласился Берман. – Так есть где укрыться?
– Родом я из маленького и тихого городка Невельска. Там у меня родственники, там в своем домике, одна после смерти отца, живёт моя мама, – сообщил Игорь. – Если что, укрою. Помощь нужна?
– Нет, спасибо, друг. Твой «Стечкин» уже сослужил мне большую службу. Это дело моё. Сам управлюсь. Так, где он, этот Невельск? – спросил вдруг Берман.
– В Псковской области, на самом юге, недалеко от Белоруссии.
– Надо же, недавно был в тех краях, а про городок Невельск не знаю, – искренне удивился Берман. – Велика матушка-Россия.
– Велика, – согласился Добровольский и мужчины выпили по рюмке, а тут и Ирочка вернулась
По ряду причин она отказалась даже попробовать украинскую водку, настоянную  на берёзовых бруньках, которая живо напомнила о Киеве и о пане Брунько, а вот яичницу съела с маринованными огурчиками и кофе с пирожными, выпила, благо тошнота отступила. Она давно заметила, что кофе, выпитый на ночь, вопреки расхожему мнению, самым чудесным образом позволяет ей быстро заснуть.
Добровольский простился, пожал руку Берману и, грустно взглянув на Ирочку, уехал. Не менее грустная Ирочка попросила Олега раздвинуть диван, постелила белье, приняла душ и легла, уснув через пару минут. Кофе не подвело и на этот раз.
Берман, успевший проконсультироваться у Добровольского, разложил на столе свой ноутбук и сканнер. Лист за листом он копировал документы, формируя файл компромата, который немедленно разошлёт по всем почтовым ящикам «компетентных органов» ряда СМИ и органов правосудия.
Он не сомневался, что ищейки службы безопасности олигарха Виленского – главного своего противника после смерти Мирского, давно вышли на след провайдера, который подключил его ноутбук к «всемирной паутине».  Это значит, что уже завтра утром Виленскому, этому дебилу Лужникову, а возможно и Фаине, которую он искренне жалел, будет известно, что бывший капитан армейского спецназа Олег Берсенев и Ирина Воробьева опять в Москве и территориально как никогда близки к «компетентным органам» всех уровней, а так же к правосудию.
 

     Далее читай: "18. Пресс-конференция"