15. Через Кавказский хребет

«Хаз-булат удалой, бедна сакля твоя,
Золотою казной, Я осыплю тебя…»
                Русская народная песня


Через Кавказский хребет

1.
Ещё с полчаса, обдирая о камни днище, «Ролс-Ройс» карабкался по пустынному горному серпантину, устроенному полвека назад пленными немецкими солдатами для добычи каких-то полезных ископаемых в теперь заброшенном карьере, затерянном среди векового дубового леса. Преодолели от силы километров десять. Дальше начинался такой крутой подъём, что ехать было не только бессмысленно, но и опасно. К тому же у наших «концессионеров» нестерпимо зудели руки – пора было кромсать великолепную кожу сидений, которую ещё не так давно «полировал» плотный зад Тартасова,  да и Ирочка в том тоже хоть и скромно, но поучаствовала…
Пора было искать ужасный компромат на «заклятых друзей» покойного олигарха и ключи к заветным сокровищам, скрытым в зарубежных банках.
– Пятьдесят на пятьдесят! Неплохая комбинация, – молвил Берман, подбадривая себя и раскрывая большое лезвие замечательного швейцарского армейского ножа, имевшего ещё два десятка различных инструментов на все случаи жизни.
Ирочка была вся внимание, ожидая, когда блестящее стальное лезвие разрежет кожу первого, водительского сидения.
– С богом, – напутствовал себя Берман и, прислушиваясь к ударам собственного сердца, решительно вонзил лезвие в кожу сидения…
Опять пусто…
Хотелось выть и кричать от отчаяния. Бледную Ирочку била нервная дрожь. Ей казалось, что уплывает последняя надежда, и двухмесячная гонка, начавшаяся в первых числах марта в холодной заснеженной Сибири и завершившаяся четвёртого мая в семнадцать часов пятнадцать минут по московскому времени в южных предгорьях Большого Кавказского хребта, закончилась ничем. Попробуй, найди последнюю машину покойного Тартасова, которая пропала в конце марта и до сих пор о ней ни слуху, ни духу…
Первым, как это и было положено капитану армейского спецназа, а бывших капитанов не бывает, они всегда в строю! взял себя в руки Аркадий.
– Не расстраивайся, Ирочка, Сейчас заберём всё, что может пригодиться, столкнем выпотрошенную «тачку» в пропасть и с новыми силами отправимся на поиски «шестьдесят второго» «Майбаха». Всё в точности, как у Кисы и Оси по окончании пятигорской эпопеи со стульями, после которых без того, пустого, занесённого «колумбами» в Ялту, остался последний, «бриллиантовый» стул, исчезнувший где-то в районе Октябрьского вокзала города Москвы.
Впрочем, положение наших «концессионеров» была немного предпочтительнее. Им не надо было пробираться в Ялту, рискуя подобно концессионерам из далёкого двадцать седьмого года прошлого века попасть в район разрушительного землетрясения.
– Вернемся  в Москву, осмотримся и попытаемся разыскать последнюю из тартасовских машин, в которой документы и ключи к сокровищам в зарубежных банках теперь уже на все сто процентом!… Если конечно они не сгорели под Питером в «Порше» или же их уже не обнаружили неизвестные угонщики в нашем последнем «Майбахе»… – начал «за здравие», а кончил «за упокой» командор Берман, вступивший несколько часов назад в неравный бой со старыми и хорошо знакомыми врагами и вышедший из яростного боя победителем.
– Кстати, а где наши трофеи? – Аркадий повертел в руках подозрительно тяжёлый кейс, не бомба ли? Приложил к уху, послушал, не тикают ли часики устройства. Нет, в кейсе было тихо.
Ключей не было и он, отправив Ирочку на всякий случай подальше, вскрыл кейс ножом.
– Мать честная! – ахнул Берман. Из чемодана посыпались тугие пачки долларов, какие-то бумаги и фотографии.
Ирочка подбежала к нему и, всплеснув руками, схватилась за голову. Но внимание её привлекли не деньги, которых было много, а фотография. Она подняла её с земли и, побледнев, вскрикнула:
– «Майбах»! «шестьдесят второй»! Наш!
Берман бросил пустой кейс и посмотрел на фото, которым вертела перед ним перевозбуждённая  Ирочка, пустившаяся в пляс на кромке горного серпантина, что было в данном случае не безопасно.
– Наша машина! Наша машина! – причитала она, вертя фотографию в руках и при этом изображая экзотические па, очевидно сродни танцу охотников-зулусов, заваливших дикого буйвола где-нибудь в африканской саванне.
– А ну, дай сюда! – потребовал Берман и выхватил из Ирочкиных рук цветную фотографию десять на пятнадцать, на которой красовался темно-серый, благороднейшей конструкции «Майбах-62».
– Вот это да! – просто дух захватывало. А ведь он мог и не вырвать из мёртвой руки мелкого полевого командира Руслана этот кейс, даже не подумав, что там скрываются такие сокровища!
– А почему же ты решила, что эта машина их коллекции Тартасова? – переведя дух, задал резонный вопрос Берман.
– Да посмотри! Они её даже не перекрасили! Вот здесь, на дверце «фамильный герб» Тартасова, который, прости, мы сочиняли вместе с ним, от скуки, отдыхая на Ваикики! Вот рысь в короне, а вот венок с дубовыми листьями и голубыми лентами. Я-то знаю…
– Где это? – зачем-то поинтересовался Берман, которому пока не доводилось бывать дальше Тель-Авива и Сибири.
– На Гавайских островах, а что? – удивилась странному вопросу Ирочка.
– А-а-а… – многозначительно отметил Берман, так и не поняв, что Ваикики это берег или пляж на острове Оаху.
– Это меняет дело! – деловито добавил он к многозначительному «а-а-а» после небольшой паузы и, уложив пачки с деньгами и фотографии обратно в кейс, скомандовал:
– Машину в пропасть и уходим!

2.
Прослушав блок последних новостей в девятичасовом  выпуске программы «Время» на Первом канале, Мирский собирался лечь пораньше. Сказывалась усталость, накопившаяся за день, побаливала голова, но принимать лекарства он отказался. Оксана увезла бедную Фаину в ночной клуб, и до утра можно было спокойно от неё отдохнуть.
Но не тут-то было.
– Михаил Борисович, – с Вами срочно хочет говорить Гиви Автандилович.
– Голуб! Я же предупреждал, меня нет! – недовольно продолжал Мирский, так и не добравшийся до постели.
– Очень важное сообщение, Михаил Борисович! Сегодня примерно в половине четвёртого дня у него был похищен «Ролс-Ройс» из бывшей коллекции Тартасова, – сохраняя выдержку, сообщил боссу последние и весьма тревожные известия Лев Голуб, протягивая Мирскому второй раз за день массивную трубку спутникового телефона.
– Боже мой! Какой ужас! Я это чувствовал! – побледнел Мирский и вырвал трубку из услужливых рук Голуба, установившего прямую связь с Кахетией.
– Алло, Гиви дорогой, здравствуй ещё раз! Мирский! Слушаю тебя!
– Какой здравствуй, генацвале! – кричал в трубку Гиви Гомикадзе. – Ты зачем не сказал, что приедут эти и угонят машину?
– Кто эти? Я не понимаю тебя, Гиви!
– Мужик, сильный такой, как шайтан! С ним баба, красивая такая. Убил четверых людей, забрал деньги и угнал машину!
– Какую машину, Гиви? – юлил, Мирский, пытаясь скрыть свой интерес к наследству покойного Тартасова.
– «Ролс-Ройс», ты же знаешь. Купил у вдовы Тартасова, Триста пятьдесят тысяч долларов!
– Переплатил ты, Гиви, тысяч двадцать переплатил, – подумал Мирский, и, сдерживая нервную дрожь, спросил:
– Где эти негодяи? Их ищут?
– В горном лесу. Их ищет вся полиция Кахетии и из Тбилиси. Задета честь и достоинство моего друга и нашего руководителя!
Ого! – подумал Мирский, – у нас и так дела «с ними» хреновые, а тут повод для дипломатического скандала! Машину нашли, Гиви?
– Столкнули в пропасть. Разбилась и сгорела! – тут Гиви разразился в адрес похитителей жестокими проклятиями, не понятыми Мирским.
– Ищите, Гиви, хорошо ищите! Как думаешь, куда они пойдут? – как можно мягче спросил он у Гомикадзе.
– Не знаю, генацвале. Не известно, откуда они появились и куда теперь пропали, – с большой обидой в голосе признался Гиви.
– Что посоветуешь, батоно Мирский, а?
На это Михаил Борисович пожал плечами, попрощался и, не дождавшись ответа, передал трубку Льву Голубу.
– Срочно верните наших людей из Закавказья и сосредоточьтесь поисках Берсенева и Воробьевой севернее Кавказских гор. Думаю, что они направятся в эту сторону, – предположил Мирский.
– На каком пространстве, Михаил Борисович? – уточнил Лев Голуб.
Мирский сурово посмотрел на Голуба.
– Ваш предшественник Сокольский не задавал подобных вопросов! Ищите везде и, прежде всего на Кавказе и в Москве. Как они это сделают, мне не известно, но обязательно появятся в Москве. Усильте охрану семей Виленского и Лужникова. Охраняйте меня и мой дом! Делайте хоть что-нибудь! – раскричался Мирский, у которого случился нервный срыв.

*
Мирский промучился всю ночь, тревожно задремав лишь под утро.
Ему снились демоны в мужском и женском обличье. Он был в обличье монстра, напоминавшего всесокрушающего терминатора из кассового американского блокбастера.
Она была в обличье ведьмы из гоголевских  «Вечеров  на хуторе, что близ Деканьки».
Из маленького городка Миргорода, с тех самых гоголевских мест, таких вот неспокойных от нечистой силы, лет сто назад или чуть больше, в Московию подались предки Михаила Борисовича, унёсшие с собой удачную во всех вопросах фамилию Мирский, на память от родного городка.
Намучившись во время революций, но уцелев, удачливые предки Мирского взросли на тучных столичных хлебах от скромного бухгалтера и рядовой стряпухи до олигарха  Всероссийского масштаба, одиноко метавшегося  этой ночью в холодном поту на очень дорогом белье поверх огромной импортной кровати из редкостного дерева, вытягивавшего из спящего все отрицательные энергии, накопленные за день. Но этой ночью Михаилу Борисовичу не помогала и волшебная заморская древесина.
Демоны рвали его на части, требуя отдать всё, что скоплено непосильным трудом в такие непростые годы,  венчавшие конец одного трагического века, и начало другого, ещё не ясно какого.
Сон не кончался и терзал Михаила Борисовича до шести утра, когда измученный олигарх, наконец, очнулся от шести ударов часов на Спасской башне, которых он в иные дни совсем не замечал. Демоны исчезли, растаяли в эфире и в спальню сквозь щель в портьерах, пробивались солнечные блики.
– Просто демоны какие-то! – продолжал уже наяву рассуждать Михаил Борисович.
– Двадцать восьмого апреля по пути из Риги в Москву пропал, как в воду канул, «Бентли». Их рук дело!
Тридцатого апреля их ловила московская милиция, которой не помог ни бог, ни план-перехват, а третьего мая, уже в Кахетии был угнан и «Ролс-Ройс»!
Животный ужас охватил беднягу Мирского.
– Что если документы там?

3.
Дело принимало серьёзный оборот. Совсем недалеко, за хребтом, ещё покрытым глубокими снегами, в затерянной среди горных лесов долине, во дворе дома, приютившего в прошлом крупного полевого командира Хамзата, продолжавшего вести боевые действия против законной власти, объявившей амнистию для тех, кто скрывается в горах и не повинен в крупных преступлениях, стояла дорогая и не нужная ему машина. Это и был «Майбах-62», угнанный в Москве и доставленный в горы в фургоне огромного всепроходимого «Камаза». Зачем, теперь не понимал и сам Хамзат. Здесь даже прокатиться толком негде.
На Хамзата амнистия не распространялась. Отряд из тех, кому не следовало ждать пощады, копил зимой оружие и силы, чтобы с приходом летнего тепла спуститься на равнину и продолжать бессмысленную борьбу, названную для солидности газаватом, с новыми властями замирившейся республики, неведомо за что.
Такую информацию Аркадий и Ирочка почерпнули уже глубокой ночью из адресованного Гиви Гомикадзе письма полевого командира Хамзата, скрывавшегося в маленьком высокогорном ауле по ту сторону хребта. Письмо, написанное по-русски с огромным количеством ошибок, другого средства межнационального общения для Гиви и Хамзата не нашлось, читали при свете фонарика, потом пересчитали деньги – двадцать пять тугих пачек по десять тысяч долларов, итого двести пятьдесят тысяч, что с лихвой перекрывало все предыдущие расходы.
– А не фальшивые? – засомневалась Ирочка.
– Ни в коем разе, – уверенно ответил Берман. – Хамзат, к которому нам предстоит явиться за последней тартасовской машиной, себе такого не позволит. Гиви его партнёр и вероятно снабжает оружием. Через него идут и моджахеды из арабов и афганцев. Так что отсидимся и через горы на родную сторону.
В горном лесу было холодно, но костра не разжигали, ввиду отсутствия сухого валежника, а также, опасаясь, что их могут заметить.

*
Остаток дня прошел в тяжких трудах. Едва Берман столкнул в пропасть выпотрошенный «Ролс-Ройс», с которого сняли всё, что могло принести хоть какую-то пользу, в горах разразилась сильная гроза с обильным ливнем и даже градом. Наши «концессионеры» укрылись в маленькой пещерке, обнаруженной в лесу, а Берман, наблюдая за разгулом стихии, констатировал:
– Гроза и ливень нам на руку. В такую погоду всякого рода розыскные мероприятия не возможны, а дождь хорошенько смоет наши следы, и полицейские с собачками будут бессильны.
Дождь принимался несколько раз, и в перерывах они спускались с гор по залитому водой серпантину, уходя вниз от разбитой и сгоревшей машины как можно дальше. Вот и место, где они высадили князя Гиви и руководителя Нико. Берман понимал, что к их поискам будут привлечены большие силы. Шутка ли, попытка похищения таких важных особ! Нужны были неординарные решения, способные сбить с толку многочисленных преследователей.  Вот где пригодился опыт офицера армейского спецназа.
Берман резонно предположил, что поиски начнутся с места, где обнаружат останки «Ролс-Ройса», а налётчики, нарушившие покой Алазанской долины, в которую теперь свезли сотни полицейских, сразу полезут в горы, чтобы укрыться в глухих лесах. Всю прилегавшую местность, квадрат этак, двадцать на двадцать километров начнут обшаривать, разбив на сектора, сдвигаясь в сторону Тхинвала, в окрестностях которого патрулируют отряды сепаратистов и куда центральная власть не распространяется. Такое направление движения налётчиков наиболее вероятно. На эту операцию у полицейских уйдет уйма времени, а наши «концессионеры» уйдут подальше из зоны поисков совсем в другую сторону, где нет ни сепаратистов, ни населённых пунктов, ни дорог, а простирается глухое и глубокое ущелье – оплот боевиков, вытесненных с севера из-за хребта российскими федералами и республиканскими частями МВД.
Из этого ущелья выехал к Гиви Гомикадзе Руслан с подельниками. Везли большие деньги за «дорогой груз» и предложение расплатиться за новую партию «товара» роскошным «Майбахом», который пока находился по ту сторону хребта, но если Гиви, посмотрев на фотографии, вдруг согласиться, то драгоценную машину доставят к нему кружным путём.
Еды в  «Ролс-Ройсе», кроме недопитой бутылки дорогого шотландского виски, не оказалось, зато был обнаружен спортивный костюм хозяина, кроссовки и тёплая куртка. Эти вещи от малорослого князя Гиви, оказались, как нельзя кстати, и хотя были для Ирочки слишком коротки, но ничего, натянула тянущийся спортивный костюм поверх парадного брючного костюма и кое-как согрелась. Особенно Ирочка обрадовалась кроссовкам, которые были даже чуть великоваты, так как идти в туфлях на каблучках по горному лесу было бы очень непросто. Туфельки она сняла и убрала в сумку до лучших времён.
Ночью Берману в сырой и лёгкой одежде было холодно, зато обильный дождь смыл грязь в виде плодороднейшей почвы Алазанской долины. Костюм выглядел теперь не так ужасно, как в тот момент, когда после яростного боя, данного из канавы, сыгравшей роль окопа, Берман внезапно появился перед Гиви и Нико, перепугав последних до полусмерти.
– Хочешь глоток виски? – предложил Ирочке Берман. – Согреешься.
– Давай!
Ирочка отхлебнула из бутылки и вытерла губы рукой.
– Крепкий! Хорошо бы сейчас чашечку кофе…
– Будет нам и кофе и какао с чаем, – пошутил Берман словами отрицательного персонажа известной кинокомедии Гайдая, и, запрокинув голову, сделал несколько больших глотков, допив содержимое бутылки, надеясь таким образом согреться.
– Всё, передохнули, идём дальше.
– Куда? – спросила Ирочка, – кругом такая темень?
– Надо уходить как можно дальше. Полагаю, что нас будут разыскивать несколько дней и надеюсь, что поиски будут смещаться в западном направлении в сторону Тхинвала, который местные власти не контролируют.
– Так может быть и нам следует идти туда? – озадачилась Ирочка, ещё не столь хорошо разбиравшаяся в политической ситуации, сложившейся в таком не простом регионе.
– Ни в коем случае, милая моя девочка, – улыбнулся в темноте Берман, обнимая Ирочку. – Там нас схватят свои. Не забывай, как нас обложили в Москве, еле вырвались, ещё и недели не прошло!
Ему показалось, что Ирочка всхлипнула. Берман поцеловал её в лицо, ощутив соленый вкус слёз.
– Мне страшно, – прошептала Ирочка, – давай всё бросим, выберемся как-нибудь отсюда, уедем далеко-далеко, за тридевять земель, на край света и будем жить на те деньги, что в этом кейсе. Будем жить скромно, нам хватит надолго… – Ирочка затряслась. Она тихо плакала, а тихие слёзы самые горькие.
– Ну, успокойся, милая моя, не надо. Не доведём дело до конца – не будет нам покоя и в «тридесятом царстве». Не всё так плохо, как тебе кажется. Осталась последняя машина. Она совсем рядом с нами, и мы её возьмём! Эти мерзавцы ответят за всё, ответят за маму. Маму им трогать не следовало! – Берман до хруста в суставах стиснул кулаки. За поясом слева, под правую руку, был заткнут безотказный пистолет-автомат «Стечкин» с полной обоймой, второй пистолет – «Макаров», изъятый у охраны был справа, а третий лежал про запас в спортивной сумке. Слово – целый арсенал.
Небо очистилось. Из-за крон тёмных деревьев, проглядывала половинка луны, в чёрном небе сверкали южные звезды. По Полярной звезде Берман уточнил восточное направление, и наши «концессионеры» направились в сторону ущелья, где хозяйничали боевики, вытесненные с той стороны хребта. Ущелье, в котором разместились несколько аулов, тоже не контролировалось местными властями. В том ущелье у Бермана уже были, а теперь, после уничтожения в бою четверых боевиков, появились новые кровники, но он полагался на свои силы и смекалку, выпутывался и не из таких переделок.
Вот бы подивился литературный образ Остапа Ибрагимовича образца 1927 года нынешним  временам, когда и шагу нельзя ступить без проверки документов, которых у него не было совсем, а стрелять товарищ Бендер в жёлтых ботинках, надетых на босую ногу, вряд ли умел. И шли Ося с Кисой через Кавказский хребет в цветущие мирные края, где простые советские служащие и ещё не упразднённые нэпманы, вроде Кислярского, отдыхали в обществе загорелых женщин, кушали шашлыки, пили натуральное вино, которое в те времена не принято было портить чёрти какими добавками. Не следует забывать, что Кислярский, честно плативший налоги в казну родного Старгорода, на которые, несмотря на  происки «голубого воришки» Александра Яковлевича, в муках совести расхищавшего имущество богадельни, вполне прилично (по нынешним временам) проживали старушки, имевшие тёплое койко-место на каждую и гарантированное трёхразовое питание, да ещё кое-что оставалось после мордастых Яковлевичей и прожорливого Паши Эмильевича .
– Ох, о еде лучше не думать! – отмахнулся Берман, ведя за руку Ирочку.
Он вспоминал и рассказывал Ирочке о школьных годах, проведённых в Алма-Ате, когда во время летних каникул вместе с учителем физкультуры почти весь класс ходил через Заилийский Алатау  на большое и красивое, словно море озеро Иссык-Куль. Напрямую от города до озера было менее ста километров, а если подниматься от Медео, куда ходили троллейбусы и где горожане круглый год катались на коньках целыми семьями, то и того меньше. В августе весь путь через горы занимал три дня. Алатау был примерно той же высоты, что и Восточный Кавказ, но сейчас был не август и перевалы покрыты толстым слоем снега. В такой экипировке далеко не уйдешь, следовательно, надо было выходить к жилью и лучше всего в тех местах, где их не ищет полиция всей Кахетии, а также из Тбилиси. Таким местом было ущелье, но идти туда, было равносильно добровольному положению головы в пасть тигра.
– Ну что ж, в пасть так в пасть! – решил Берман. Другого выхода у наших «концессионеров» не было.

4.
Над приземистым, сложенным из камня и крытым дёрном жилищем, напоминавшим внешним видом кошару, вился дымок. Над таким же строением, но попроще, дымка не было, зато оттуда пахло овечьей шерстью, помётом, кисловатым молоком и ещё непонятно чем, но незабываемым для того, кто хоть однажды побывал возле кошары полной овец, загнанных на ночь от непогоды и волков, которые не прочь полакомится свежей бараниной.
От волков, которые могут пробраться и в кошару, сделав подкоп, овец оберегала крупная лохматая кавказская овчарка, первой забившая тревогу. Собака зарычала, поднявшись на лапы, вслушиваясь, внюхиваясь и вглядываясь в предрассветную мглу.
Берман замер, Ирочка прижалась к нему. Впереди, на небольшой поляне, под сенью могучих раскидистых деревьев находилось человеческое жилье. За остаток прошлого дня и за ночь, они прошли километров тридцать от того места, где отпустили заложников, резво побежавших в долину. Лучше было бы связать их, и пусть охрана разыскивает бедолаг, но Берман этого не сделал, просто прогнал, а зря. Сейчас они могли бы ещё дальше уйти от района вероятных поисков. Ирочка очень устала, буквально валилась с ног, и последний километр Аркадий нёс её на закорках. При росте в метр семьдесят пять, Ирочка весила меньше шестидесяти килограммов, но и этого, включая кое-какие пожитки и оружие, было не мало. Берман был сильным человеком, однако, к рассвету, и он окончательно вымотался и чтобы утешить себя, попытался представить Остапа с Ипполитом Матвеевичем за плечами.
Правда, смешно? Однако Остап вряд ли бы справился с такой обузой. Кису бы ни за что не понёс, а если бы тот вдруг стал качать права, то, не задумываясь, спихнул бы без пяти минут советского пенсионера в канаву, а то и в пропасть.
– Посиди здесь тихо, – приказал Берман Ирочке, усаживая её под огромным дубом, – а я разведаю, что к чему. А тебе вот это, – Берман протянул Ирочке заряженный пистолет, извлечённый из сумки.
– Зачем? – Ирочка вскинула на него глаза.
– Затем чтобы видели, что я не один. Если свисну – стреляй!
– Куда?
– Лучше вверх. Стреляла когда-нибудь?
– В школе из «мелкашки». Потом Тартасов учил стрелять из пистолета. У нас был свой тир, – призналась Ирочка, усталость которой в предчувствии близкого боя мгновенно улетучилась.
– Да ты у меня прирождённый снайпер, а я этого даже не знал! – удивился Берман. – Но всё равно, стреляй в небо. Пистолет на взводе. Жмёшь на курок и всё! Ну, да не мне тебя учить. Всё ясно?
– Ясно, товарищ командир! – глаза Ирочки давно высохли и теперь блестели в последних бликах лунного света, ввиду того, что луна неумолимо уползала за Кавказский хребет.
Ирочка прижалась к шершавому стволу дерева, зажав в руках «Макаров», а Берман вынул из-за пояса «Стечкин» и выдвинулся вперед. Овчарка его почуяла и, наверное, заметила. Будучи не привязанной, сорвалась с места,  но далеко не отбегала, очевидно, боялась. Места здесь дикие, люди встречаются лихие к тому же, вооружённые и убить человека не то, что собаку им ничего не стоит.
Из той кошары, откуда вился дымок, вышел хозяин с «Калашниковым» армейского образца с нормальным прикладом и без всякого укорачивания ствола.
Он о чём-то поговорил с собакой, и они, вдвоём осторожно направились в сторону затаившегося среди деревьев Бермана. Из отапливаемой кошары, оказавшей, как мы узнаем чуть позже, жилым домом или саклей, выглянула женщина, закутанная в длинную шаль, и позвала мужчину с автоматом. Что она сказала, и что ответил ей «автоматчик», Берман не понял, говорили не по-русски, однако хозяин с собакой и автоматом были уже близко. Между тем, заметно посветлело, небо над горами порозовело, предвещая скорый восход солнца.
– Легкомысленно вот так выдвигаться, сразу видно, что человек невоенный и двустволка ему подходит больше, чем боевое, к тому же автоматическое оружие, – подумал Берман, оценивая обстановку и решая, как ему поступить. Наконец решил:
– Эй, хозяин! – позвал он по-русски. – Положи-ка автомат на землю и придержи собачку за ошейник. Я подойду, и мы с тобой мирно обсудим наши проблемы. Если послушаешь меня, не трону и награжу, если нет, то пеняй, брат, на себя, убью…
Ты понял меня? –  сделав паузу, напомнил Берман.
– Не стреляй, командир, я понял! – на хорошем русском языке, которому учили даже самых дальних горцев вначале в школе, а потом в армии, прокричал хозяин сакли, положил автомат на землю и взял овчарку за ошейник. Услышав русский язык, он не на шутку испугался – неужели русский спецназ или разведка движется в сторону ущелья?
– Теперь прикажи всем, кто в доме, выходить наружу. Если кто-нибудь не подчинится, уничтожим всех. – Берман негромко свистнул, и тотчас же за деревьями грохнул выстрел.
Присутствие в лесу вооружённых солдат больше того, что уже случилось, не напугало хозяина. На многие километры вокруг его одинокой сакли был горный лес, до ущелья не менее двух часов ходьбы, так что даже выстрелов не услышат. Хозяин сакли сдался, велев жене с дочерью выйти из дома.
Берман вошёл в жилое помещение, сложенное их необработанного камня, разделённое каменной стенкой на две комнаты. В комнатах помимо топчанов, приткнутых к стенам, завешанным овечьими шкурами, был самодельный стол с несколькими грубыми табуретами, застеленными кусками овчины и пара больших ящиков, очевидно для одежды и припасов.
В доме, словно наседки, согнанные с насиженных яиц, хлопотали напуганные простоволосые женщины: жена хозяина, назвавшегося Хаз-Булатом и его дочь, симпатичная девушка лет двадцати. То, как они вели себя, показалось Берману подозрительным. Он осмотрел обе комнаты и заметил, что на постели, где спала дочь хозяина, две подушки и обе примяты, а из-под топчана торчат большие сапоги, явно не с женской ноги.
Берман навел пистолет на хозяина.
– Мы так не договаривались! Кого укрываешь?
– Не стреляй! – закричала жена Хаз-Булата и встала между Берманом и мужем, к ней подбежала расплакавшаяся дочь и прижалась к матери. Вид неожиданно вторгшегося в их маленький мир неизвестного русского и не в камуфляже, а в измятой и грязной гражданской одежде, перепугал их ещё больше. Дочь расплакалась не на шутку, и в этот момент в прикрытую дверь кто-то постучал. Берман решил, что это Ирочка, нарушившая его приказ и преждевременно вышедшая из леса, однако в щель из-за приоткрытой двери протиснулась мужская рука и неизвестный мужчина, продолжая прятаться за дверью, на чистом русском языке представился:
– Рядовой третьей роты отдельного мотострелкового батальона Ринат Мингазов…
Берман укрылся за стеной, делившей саклю пополам.
– Кто это? – спросил он, положив палец на спусковой крючок.
Дочь хозяина оторвалась от матери и бросилась в ноги Берману, запричитав что-то по-своему. Похоже, что в отличие от родителей она совершенно не знала русского языка.
– Товарищ капитан, это я, рядовой Мингазов. Вы меня, конечно, не узнаёте, но я Вас помню. Под Деной-Юртом Вы взяли взвод из нашего батальона для прочёсывания местности. В том взводе служил я, Ринат Мингазов, татарин, пулёметчик, – солдат боязливо вошёл в саклю и втянул в плечи светловолосую, нетипичную для татарина голову.
– Значит Мингазов? – Берман внимательно посмотрел на вошедшего, – в лицо я тебя припоминаю, хорошо стрелял из пулемета. Глаза как васильки, даже не скажешь что татарин! – удивился Берман. – Чего же ты тут делаешь?
– В плен попал, товарищ капитан. Отстал от своих, вот и схватили. Два с половиной года был в рабстве, таскал как ишак грузы из ущелья за хребет и обратно. Как выжил, даже не знаю. Били меньше других, потому что мусульманин, хотя какой я верующий…
Сбежал, вот сюда прибился, место тихое. Приняли меня, не выдали, – сбивчиво, с дрожью в голосе всё так же с порога, рассказывал о себе бывший солдат, а молодая горянка поднялась с земляного пола, бросилась к нему, обняла, прижалась. Непонятно как, но девушка догадалась, что буря прошла стороной, а её Ринат и этот русский с большим пистолетом как будто даже знакомы.
– Тут и Ирочка подошла, сжимая в руках пистолет поменьше, в котором не хватало оного патрона. Совсем рассвело, и керосиновая лампа была не нужна. Сквозь окошко, застеклённое неровными кусками стекла, закреплённого твердым, как камень высохшим навозом, пробивались лучи всходившего над горами солнца.   

*
– Дома  меня не ждут, детдомовский я, да и боязно возвращаться, куда и как, сам не знаю. Ни документов, ни денег, – отхлёбывая чай их эмалированной кружки, рассказывал за хозяйским столом о своем житье-бытье бывший рядовой Мингазов, а теперь непонятно кто.
– Живёт у нас третий месяц, хороший парень, Алия полюбила его. Мы не возражали, других женихов здесь нет. Веры они одной, пусть живут вместе, – хозяин ласково посмотрел на дочь, приклонившую голову к плечу Рината.
– Хотят перебраться жить в Турцию, так многие сейчас делают, да нет денег, а денег надо много, – утирая слёзы, сетовала хозяйка, тоже, как оказалось, неплохо говорившая по-русски и имевшая в школе оценку «пять» и по русскому языку и по литературе.
– До войны мы жили в большой станице на Сунже, где проживало немало русских и казачьих семей, и вот где теперь оказались. И то хорошо, что уцелели. Оба сына погибли, и мы даже не знаем, где зарыты их косточки… – тихо плакала хозяйка, а сама всё посматривала украдкой на Ирочку, верно, сравнивала её с дочерью.
– Назад ехать боимся, в ущелье жить страшно, нам бы всем в Турцию, да как? – продолжил за жену хозяин.
– Скажите, а Руслан Хазбулатов, бывший спикер Верховного совета, часом не Ваш родственник? – неожиданно задала странный, если не сказать нелепый, вопрос Ирочка, плотно позавтракавшая овечьим сыром и вкусным хлебом домашней выпечки, разомлевшая в тепле и теперь упорно боровшаяся со сном.
– Нет! – улыбнулся доселе грустный хозяин. – Так меня назвали родители. Вот и живу в бедной сакле, как пелось в старой русской песне в станице на Сунже.
– Послушай, дорогой Хаз-Булат, нам  надо перебраться не в Турцию, а гораздо ближе, через хребет, и как можно скорее, – перебил Берман следующий, наверное, тоже лишний вопрос Ирочки, которую сердобольная хозяйка приготовилась проводить в постель, успев заблаговременно поменять простынку.
Услышав о пути через хребет, Ирочка на мгновение очнулась, но многопудовые гири усталости от бессонной ночи вновь навались на её веки. Берман поднял её, словно ребёнка на руки и в сопровождении хозяйки отнёс на топчан.
– Так вот, я ещё раз повторяю – нам необходимо сегодня, в крайнем случае, завтра быть по ту сторону хребта, – высказал свои намерения Берман.
– Это не возможно ни завтра, ни послезавтра. Горы покрыты глубоким снегом, а перевалы откроются не раньше июля, – ответил Хаз-Булат и вскинул удивлённые глаза на странного гостя, который о себе, кроме того, что был со слов Рината капитаном, так ничего и не сказал.
– Странный какой-то, по-видимому, случайно оказался в этих местах. Почему с ним женщина? – думал хозяин, не решаясь ни о чём расспрашивать Бермана.
– Так, по снегу нельзя, понимаю, что очень долго и трудно. А если по воздуху? – спросил Берман.
– В ущелье нет своих вертолётов, но бывают из соседней страны. За деньги могут переправить и за Каспий, – пояснил Хаз-Булат, – но договориться с ними непросто, а лететь в Россию откажутся. Слишком велик риск. Могут посадить или сбить.
– Плачу любые деньги, плачу сто тысяч долларов за то, чтобы нас доставили сегодня к вечеру и туда, куда я попрошу! Этих денег хватит и вертолётчикам и вам всем на Турцию, – Берман пристально посмотрел на Хаз-Булата, а потом на Мингазова, опустившего глаза.
Хозяин, разволновавшийся от таких огромных денег, покраснел и вспотел. Он не знал что ответить.
Горянка Алия, понимавшая с помощью Мингазова о чём идёт речь, умоляюще посмотрела на отца и с невероятным темпераментом принялась убеждать его помочь гостям и заработать на документы и дорогу в Турцию. Другого такого случая уже не представится.
К Алие присоединилась мать, да и бывший рядовой Мингазов, хоть молчал, но по лицу его было видно – он на стороне женщин.
– Хорошо, – наконец, сдался Хаз-Булат, у которого были знакомые в ущелье. Вчера вечером он видел, как в ущелье садился вертолёт, прилетевший с востока. Возможно он ещё там.
– Я попробую. Иду сейчас же. – Хаз-булат надел потёртую кожаную куртку, вязаную шапочку и видавшие виды, но прочные и удобные для ходьбы по горам кроссовки. Обычно, спускаясь в ущелье, он брал автомат, но русский его забрал и вряд ли отдаст. Переступив порог, хозяин пообещал вернуться не позже чем к обеду.
– Купишь для нас камуфляж, хорошие кроссовки и десяток гранат. Денег не жалей, и смотри, Хаз-Булат, – не приведи сюда боевиков. Женщины остаются с нами! – жёстко напомнил хозяину Берман, похлопав по поясу за который был заткнут большой пистолет «Стечкин», доказавший во вчерашнем бою, что ему нет равных среди оружия такого класса.

* *
После полуночи возле сакли Хаз-Булата приземлился вертолёт, в чреве которого находились троё угрюмых горцев в гражданской одежде и одна женщина, завернутая в черную шаль, через которую блестели лишь глаза.
Горцы ворчали на двух пилотов, которые совершили посадку в горах вопреки намеченному маршруту в соседнее исламское государство, некоторые тайные круги которого сочувствовали борьбе боевиков, укрывавшихся в ущелье, с большим северным соседом, наводившим конституционный порядок на своей территории. Но с вертолётчиками не поспоришь, и через пять минут после посадки в чрево вертолёта забрались двое: мужчина в камуфляже и вязаной шапочке-маске, вооружённый автоматом и двумя пистолетами, один из которых был «Стечкин» – лучшее оружие спецназа в ближнем бою. Из нагрудного кармана его куртки торчал крутой спутниковый телефон,  конфискованный у Гиви, а на поясе висели гранаты, купленные Хаз-Булатом в ущелье. Во втором пассажире, облачённом в такую же униформу, угадывалась женщина. Из вещей у них были две объемистые спортивные сумки.
Что подумали о них вертолётчики, отхватившие огромный куш и решившие рискнуть, что подумали о них остальные пассажиры, так и осталось не известно.
Винты закрутились, вертолет поднялся в тёмное небо, а с земли ему помахали Хаз-Булат, на которого нежданно-негаданно свалилось огромной богатство, позволявшее бросить свою бедную саклю и перебраться в Турцию, и все члены его семьи.
Луна и звёзды в ту ночь лишь изредка выглядывали из-за туч, Над заснеженными горами разразилась метель, и вертолётчикам пришлось применить всё своё мастерство и весь свой недюжинный опыт, чтобы не врезаться в какой-нибудь горный пик, хоть бы и в  сам красавец двуглавый Казбек.
Ирочке было очень страшно, а Берман, размышлял над тем, каким страннейшим образом все изменилось за неполных восемьдесят лет. Концессионеры Ося и Киса, искавшие на просторах замирившейся молодой страны злополучные стулья, подрабатывая в пути и «альпийским нищенством» и вымогательством, были защищены получше, чем современные торговцы мандаринами или китайским ширпотребом, который производился не в Одессе на знаменитой Малой Арнаутской, а за Великой китайской стеной. Разумеется, они бы не поверили, что те места, которые когда-то преодолевали, не имея подходящих документов, ныне обособились, отгородились границами, преодолевать которые нашим новым «концессионерам» приходилось ночью, в метель, да ещё и в чреве видавшего виды раздолбанного вертолета, рисковавшего столкнуться со скалой или попасть под огонь пограничников, федералов или боевиков.
Приоткрыв дверцу кабины, Берман рассматривал рельеф местности в те моменты, когда луна ненадолго пробивалась сквозь тучи. Он хорошо помнил расположение горных хребтов и ущелий, различал блестевшие ниточки вскрывшихся рек, разыскивая точку, где следовало приземлиться.
– Садись здесь! – приказал Берман и сунул пилотам, получившим аванс, пакет с остальными деньгами. Вертолёт пошёл на посадку. Они сели на маленькой полянке в весеннем лесу, снег в котором растаял с неделю назад. Избавившись от странных попутчиков, которых и экипаж и пассажиры с «криминальным душком», всё-таки приняли за каких-то ужасных боевиков, а женщину со светлой прядью волос, выбившихся из-под шерстяной шапочки-маски, за снайпершу из Прибалтики, вертолёт взмыл в тёмное небо и полетел на восток в надежде пересечь Главный Кавказский хребет поближе к Каспийскому морю.
Однако на этот раз вертолётчикам и оставшимся на борту пассажирам не повезло. Минут через пять в горах послышался отдаленный взрыв.
– Похоже, врезались в гору, километрах в пятнадцати, – заметил Берман, снимая шапочку и вытирая пот.
– Считай, Ирочка, что ты родилась в рубашке!

      Далее читай: "16. Есть"