13. День рождения

«Первая жена – от бога, вторую – сам выбираешь,
                третья – от чёрта»

                Народная мудрость   

День Рождения

1.
Старый армейский «УАЗ-469», возивший ещё лет тридцать назад пограничников, охранявших на этих пустынных ныне плоскогорьях, рубежи СССР, бесславно погибшего от внутренней смуты и денег международных финансовых воротил, накачавших валютой предательские СМИ и алчных партийных бонз, обещавших выстроить «социализм с  человеческим лицом», но сваливших страну в яму дикого капитализма со звериным оскалом, катил по едва приметной грунтовой дороге по цветущей горной степи, полыхавшей раскрывшимися к Первомаю алыми маками, ранними ирисами всех оттенков и пахучим шиповником, жавшимся к нагромождениям камней, рассыпанных там и сям. Прежде лишь у каменных россыпей плодородная горная степь, растившая ячмень и пшеницу, была не распахана, но теперь опустели в спешно брошенных сёлах простые дома, называвшиеся  в этих местах «тунами», сложенные из вулканического туфа и крытые дёрном.
В «УАЗе» без брезентового верха ввиду жаркой солнечной погоды, помимо водителя разместились три пассажира. Невысокий стройный кавказец лет сорока в гражданском костюме и широкой кепке, прикрывавшей от солнечных лучей его голову с узким лицом и орлиным профилем и наши неутомимые «концессионеры», одетые в новенький армейский камуфляж с камуфлированными кепи на головах. Все прочие вещи и цивильная одежда купленная вчера Игорем Добровольским в московских магазинах, была аккуратно сложена в большом рюкзаке, стоявшем тут же.
Водитель – огромный бородатый и русоволосый с ранней проседью мужик в линялом камуфляже без знаков различия и старой армейской панаме, какие носили пограничники на южных рубежах бывшего СССР, пояснял следовавшим горными тропами пассажирам, какие они проезжали места.
– Раньше здесь жили азербайджанцы, а там дальше, за горами, месхетинцы, которых ещё помнят мои предки. Первых прогнали из этих мест, когда начались Бакинские и Карабахские события, вторых ещё раньше, при Сталине. Месхетинцы прежде жили в Средней Азии, но их и оттуда прогнали. Теперь кучкуются на Кубани, но казакам не любы. Зато получили приглашение ехать в Америку и вроде как собираются, а азербайджанцы сейчас где-то возле Баку, – рассказывал водитель, звали которого, как пояснил он, по паспорту Силантием, а по жизни как нарек отец-старовер – Силой. Встречается среди староверов еще такое древнее славянское имя, напрочь вычеркнутое их православного именослова.
– Да не в Баку они, а в Москве и в других городах на рынках сидят, перепродают все, что ни попадя, – поправил Силантия Берман.
– Возможно и так, – охотно согласился Силантий, – сам не видел. Но здесь их нет и сёла стоят пустые, зарастают бурьяном. Сюда им возврата нет. Заселять земли некем, вот и пустуют пока. Наши тоже, почти все, подались в Россию. Там теперь тоже много пустых земель, вымирает сельский православный народ от тоски и палёной водки, разбегается по городам, где легче прожить. Под «нашими» Силантий подразумевал русских староверов, бежавших от притеснений властей в самые глухие места Закавказья еще в девятнадцатом веке, едва эти края были освобождены от турок и вошли в состав Российской Империи.
– А ты чего остался? – спросил Берман.
– Шесть поколений моих предков жили в этих местах, я седьмой, дети мои – восьмое поколение. Вот и остались самые крепкие семьи возле бывшей Богдановки. Местные, а их не так уж и много – тоже подались кто куда, а те, что остались, нас не обижают.  Мы не лезем в их дела, они –  в наши. Так и живем натуральным хозяйством. Землю пашем, скотину держим. Для себя хватает, а вот чтобы заработать немного денег, подрабатываем на стороне. Я вот извозом занимаюсь, а Резо мой постоянный клиент. Машина у меня хорошая, от пограничников осталась. Выкупил её в девяносто первом, когда все рушилось и валилось за ящик конька. Климат горный, здоровый.  Дети хорошо растут, не болеют, – рассказывал дорогой словоохотливый водитель.
– Правда, Резо? – обратился Силантий к своему спутнику, которого хорошо знал и не раз возил через горы из грузинского Ахалцаки в армянский Дюмри с крупными суммами денег в американской валюте. На валюту закупались контрабандные ювелирные изделия из дешёвого южноафриканского золота и дорогие лекарства, Все это увозилось обратно и растекалось без уплаты пошлины дальше. Бизнес Резо не был связан с наркотиками или оружием, а потому казался ему «не таким грязным» и вполне оправданным, хотя и совершенно незаконным. Вот и приходилось провозить товар горными тропами, которые хорошо знал Силантий, регулярно наведывавшийся в сестре, жившей в бывшей русской крепости на Кавказе, где и теперь размещалась российская военная база и бравший за плату пассажиров. Эти пассажиры, вроде контрабандиста Резо, предпочитали путь по горным тропам в обход  дорог с вооруженными постами, бравшими  мзду по любому поводу.
Резо плохо понимал по-русски, а потому молчал, предпочитая незаметно рассматривать очень красивую девушку, следовавшую в его родной городок, затерянный в горах Малого Кавказа. Однако вопрос Силантия, требовавший ответа, вывел его из долгого молчания:
– Да, – не слишком охотно ответил Резо и покосился на Бермана. Водителя он знал хорошо, а этого крепкого русского мужчину в камуфляже принял насторожено. В чемодане Резо лежали ювелирные изделия на пятьдесят тысяч долларов.
С Силантием Бермана свёл через знакомого офицера  Игорь Добровольский, который очень рисковал, доставив военным боротом в чреве опечатанной бээмпешки переодетых в камуфляж Аркадия и Ирочку. Особенно не просто было с Ирочкой. Как ни маскируй, её красоту и фигуру не скроешь, разве только надеть противогаз. Любой неосторожный мужской взгляд мог испортить всё дело. Их могли взять под стражу и вернуть в Москву прямо в объятия милиции. Впрочем, в эти же недружественны объятия, попал бы и сам Добровольский…
Ирочка взглянула на часики, скрытые под рукавом камуфляжа. Было около девяти утра по московскому времени или около десяти по местному. Прошло уже более суток с той минуты, когда по залитому водой тоннелю в виде огромной бетонной трубы проложенной под кольцевой автодорогой, отделявшей город от области, они покинули Москву в резиновых сапогах.
На другой стороне дышалось уже легче. Пели птицы. За раскидистыми елями шумели машины москвичей, спешивших на свои шесть и более соток, чтобы в трудах и весенних заботах провести праздничные дни, называющиеся теперь «Праздником весны, мира и труда».
Через полчаса сквозь еловые ветки Берман увидел машину Добровольского, притормозившую на обочине загруженной транспортом кольцевой. Аркадий и Ирочка быстро сели в машину, где переоделись в приготовленные комплекты новенького армейского камуфляжа. Обнова подошла обоим, еще раз подтвердив, что у Игорька «глаз – алмаз!». При этом Игорь так посмотрел на Ирочку, а она на него, что Берману стало не по себе, но он сдержался и сделал вид, что не заметил их взглядов.
– «Стечкин», – взволнованный Добровольский протянул Берману плоскую картонную коробку из-под шоколадных конфет, где был упакован лучший советский пистолет-автомат и две запасные обоймы – итого, с той, что в рукоятке,  шестьдесят патронов.
– В коробке шестьсот евро. Сторговались за две четыреста,  – пояснил Добровольский уже Ирочке.
– Спасибо, Игорёк. Ты верный друг! – С чувством произнесла Ирочка и поцеловала Добровольского в гладко выбритую щёку. Берман промолчал, а Добровольский слегка покраснел.
Дальше всё развивалось в состоянии крайнего нервного напряжения, когда одно не осторожное движение могло сорвать все планы.
К счастью, разгильдяйство и безалаберность у нас ещё не перевелись, и им, избежав осмотра машины Добровольского, а ведь понервничал Игорёк, так что взмок! удалось перебраться уже в просторном боксе внутрь БМП и с головой накрыться брезентом. Никто сюда больше не заглядывал, а Добровольский поскорее опечатал боевую машину, предназначенную к транспортировке по воздуху.               
В боевом отсеке БМП Берманы просидели почти семь часов, прежде чем Игорь сам загнал ее в грузовой отсек огромного военно-транспортного «АН-22». Потом был четырёхчасовой полет при полной конспирации в «компании» двух «Тунгусок», ещё одной БМП и взвода солдат.
Время в полёте Аркадий и Ирочка провели в не очень-то уютном «салоне» БМП и в абсолютном мраке, прижавшись друг к другу и укрывшись брезентом. Несколько раз Ирочку разбирало чихать, и ей стоило больших трудов себя сдерживать, давясь и закрывая рот руками. Хотя кто мог услышать её слабое чихание за шумом могучих авиационных моторов.
Посадка была осуществлена уже поздним вечером на военном аэродроме. Здесь Добровольский, пользуясь темнотой, опять же не без труда вывел их из БМП, которую передавал военным здесь же, затем помог выбраться за пределы базы в микроавтобусе и доставил уже ночью в город.
Что делать дальше, ни Добровольский, ни Берман не знали, а уставшая за день Ирочка пребывала в полном отчаянии. Выручила пожилая армянка, предоставившая за пятьдесят долларов в своём частном доме ночлег для русской супружеской  пары – оба в военной форме, но без знаков различия.
А ранним утром, пока не рассвело, в сопровождении Добровольского, которому так и не удалось сомкнуть глаз в течение всей тревожной ночи, за ними заехал уже знакомый нам Силантий на своем «УАЗе» и с пассажиром-попутчиком.
Дав взятку полицейским при выезде из города, машина укатила в раскинувшуюся на горном плато цветущую весеннюю степь, над которой вставало большое и тёплое оранжевое солнце. Западнее тропы, по которой катил неутомимый «УАЗ», находилась бывшая государственная граница СССР, которую, очевидно по инерции, продолжали охранять русские офицеры-пограничники и местные солдаты. От них следовало держаться подальше. Восточнее тропы вот уже пятнадцать лет затевалось строительство железной дороги на Батуми, и время от времени появлялись команды изыскателей, намечавших прохождение трассы через плато и горы. Встреча с ними тоже не входила в планы Силантия, поскольку изыскателей сопровождала вооруженная охрана. Поэтому он выбирал глухие горные тропы, пробитые ставшими  редкими в последние годы отарами овец, где встреча с людьми была маловероятна, а пастухи и их лохматые помощники – овчарки были не в счет. На всякий «охотничий случай», под руками у Силантия было импортное помповое ружьё, естественно с разрешением.
Уже через час пути стало припекать, и водитель сделал первую техническую остановку возле огромного камня, почти скалы, торчавшего из земли. Ирочка вышла из машины и забежала на минутку за эту скалу по своим делам.
Не скованные присутствием дамы, мужчины последовали её примеру, выбрав удобную позицию с другой стороны. После чего Силантий поднял капот и принялся осматривать мотор. Резо из Ахалцаки, молча любовавшийся в пути классическим Ирочкиным профилем, попытался заговорить с очень красивой, по его мнению, девушкой почему-то одетой в армейский камуфляж, в то время как Берман принялся рвать весенние цветы в изобилии росшие вокруг.
Собрав все свои познания в русском языке, ограниченные сотней слов, Резо начал с комплимента:
– Ви красывий дэвышка!
– Я знаю, – улыбнулась Ирочка.
Резо долго мучился, собирая в уме следующую фразу и, наконец, разродился вопросом:
– Зачэм едэш Ахалцаки?
– Надо, – ответила Ирочка и шутливо показала грузину язычок.
– Ва-ах! – Непонятно на каком наречии изрек горец, признавая тем самым, что следующую фразу ему уже не составить.
Берман был неподалеку  и слышал этот короткий и незамысловатый диалог.
– Дитя гор, что с него взять, – подумал он.
– Началась перестройка, и русский язык в школе отменили, вот и остался неграмотным, – пояснил Силантий. – Мы своих детей сами учим, дома.
– А ты как изъясняешься с ними? – спросил Берман.
– Я здесь коренной житель и все местные наречия знаю, – ответил водитель, заканчивая осмотр мотора, которому уже скоро предстояло тянут в гору.
– Тебе, я слышал, надо в Тифлис? – Спросил Силантий, назвавший город по-старому.
– Туда.
– Из Ахалцаки можно добраться по железной дороге, но не советую. Тяжело и проверок много, а тебе, как я понял, это ни к чему.  С Резо, браток, подружись. У него в Ахалцаки своя машина – японский джип. В Дюмри он на ней ездить не решается, а вот в Тифлис ездит регулярно. Дорога там вполне приличная, не то, что эта тропа. А его в этих краях знает каждая собака и полиция не трогает. Он сегодня же поедет в Тифлис с товаром в сопровождении брата, так что поезжайте с ними. Так будет вернее.
– Спасибо за совет, – поблагодарил Берман и, расцеловав Ирочку, вручил ей букет из алых маков и синих ирисов, призванный заменить увядшие гиацинты, подаренные Добровольским. Он вспомнил, что у Ирочки сегодня день рождения – настоящий юбилей, который пришлось встретить в дороге. Сегодня вечером Ирочке исполнится двадцать пять лет! А она промолчала, даже не напомнив. Ничего, чтобы не случилось, сегодня вечером они непременно отметят это праздник!
А пока, с помощью Силантия, давшего добрый совет и знавшего местные наречия, он стал сговариваться с Резо относительно «тбилисского транзита».
До Ахалцаки было ещё далеко. Необходимо было преодолеть горные кряжи Малого Кавказа, пробираясь к цели глухими тропами, которые научился преодолевать безотказный трудяга «УАЗ» и его опытный водитель.
Цветущая теплая степь вскоре закончилась. Трудяга «УАЗ-469» лет десять «прослуживший» в погранвойсках, полез в горы к альпийским лугам и еще не растаявшим  пластам снега, укрытым в тени. Такая дорога, которая лежала впереди, скорее всего, была не под силу ни американским «Хаммеру» или «Гранд Чероке», ни прочим японским или британским джипам.      

2.
В офисе Мирского в отсутствие извечного «лондонского сидельца» Виленского и в присутствии всё ещё хворавшего теперь уже от нервных расстройств Илюши Лужникова, Лев Голуб, сменивший Соколького, отчитывался перед хозяевами за последние часы широкомасштабной  операции, проводимой сразу в двух далеко отстоявших друг от друга регионах – Санкт-Петербурге и Тбилиси.
Сообщение об уничтожении «Порше Каррера» было принято если не с радостью, то всё же с некоторым облегчением и даже воодушевлением.
– Черт с ними, со счетами! – вслух размышлял Мирский. – Зато можно утверждать, что документы, если они находились в «Порше», уже никогда «не заговорят».
Во время операции был потерян один из «лучших спецов» Виленского, некто Василий, «по легенде Качко», а его напарник и брат по той же легенде Валерьян укрылся на конспиративной квартире в Кронштадте, где будет вынужден просидеть «не казав и носа» не менее месяца. Теперь следовало оперативно «подчистить все хвосты», так чтобы  громко дело, заведенное Питерскими отделами МВД и ФСБ по факту дерзкого налета на дочь и сына известнейших и влиятельнейших городских персон, «похоронить» или пустить по ложному следу. Сейчас эта задача была наиважнейшей и требовала многих средств и усилий штаба, спешно перелопаченного Львом Голубом. Кое-кого их бывших «спецов» Сокольского, которого прошлой ночью подкосил инфаркт, и по этому поводу уже во всю работала похоронная комиссия, пришлось нейтрализовать. Дело конечно грязное, но без этого никак не обойтись. Такие уж нынче непростые времена.
С Тбилиси вышел досаднейший «прокол». Группа захвата в количестве трёх человек – все уроженцы Кавказа, срочно вылетевшая в Тбилиси, была арестована прямо в аэропорту очевидно по чьей-то наводке.
– «Крота» надо немедленно взять и уничтожить! – возмущался Мирский, раздраженно меряя шагами свой просторный кабинет.
– «Клота» надо слочно выявить и доплосить, а потом уничтожить! – не менее возмущенно спотыкался на проклятых «р» Илюша Лужников, у которого в голове был ещё не полный порядок, после незавершённого курса лечения.
– Чёлт знает что тволится! С этим надо кончать! – упорствовал Илюша, вымещая свой «праведный гнев» на новом руководителе штаба Льве Голубе.
Но Голуб не напрасно носил своё грозное имя Лев. Он был человеком действия. Спешно готовилась новая группа захвата для Тбилиси, которую  было решено забрасывать в эту непростую бывшую союзную республику, а теперь неспокойное государство в самом центре неспокойного Кавказа, где ещё не завершилась «Революция роз», а уже начались «винные скандалы» и проблемы с минеральной водой «Боржоми».
Та группа, что была схвачена в аэропорту, выдать следственным органам серьёзную информацию, к счастью, не могла. Обычные исполнители, нанятые за деньги. В круг их задач входило похищение или уничтожение «Ролс-Ройса», принадлежавшего Гиви Гомикадзе – известному московскому и кавказскому предпринимателю и влиятельному человеку в Тбилиси.
И вот в самый важный момент неполноценного «мозгового штурма» ввиду отсутствия Виленского  и головных болячек Лужникова, Льву Голубу поступила срочная информация.
Голуб прочитал записку, и в его мрачных тёмных глазах мгновенно посветлело и появился блеск.
– Что там? – спросил Мирский.
– Что? – живо поинтересовался Илья Лужников.
– Господа! Очень важное сообщение! – воскликнул Голуб, – час назад на дне реки обнаружен похищенный у Фаины Тартасовой «Майбах»! Машина была замечена с вертолета губернатора, который облетал область.
– Надо же! – воскликнул теперь уже Мирский.
– Ула! – закричал Илья Лужников, словно пятиклассник, у которого отменили занятия, и на радостях выпил полный стакан минеральной воды, почувствовав прилив сил и просветление в голове.
– Миша, это большая удача! – нигде не споткнувшись на ненавистных «р» сделал свой важный вывод Лужников и принялся вытирать выступивший на лбу от волнения пот.
– Лучше я солок лаз скажу «Лихтенштейн» чем один лаз «Лоссия»! – вякал иногда Илюша, когда буквы «р» просто донимали!
– «Шестьдесят второй»? –  с придыханием спросил Мирский.
– Что, «шестьдесят второй»? – не  сразу сообразил Лев Голуб.
– «Шестьдесят вторая» модель или «пятьдесят седьмая»! – заорал на Голуба обычно уравновешенный Мирский. Но и у него могли сдать нервы.
– В записке не сказано, – побледнел Голуб.
– Немедленно уточните! – потребовал Мирский и разразился такими ругательствами, какими пользовался лишь во времена своей комсомольской юности на всяких сборищах активистов, которые теперь, не слишком задумываясь, назвали бы тусовками.

3.
В Тифлис новые «концессионеры» въехали на машине Резо с юга, в отличие от Остапа Ибрагимовича и Ипполита Матвеевича, пришедших в веселый и радушный город пешком и с севера. Весь путь, на удивление спокойный, кавказец, не страдавший повышенной пылкостью и возбудимостью к женскому полу, словом нечастый для этих мест типаж, провёл под впечатлением Ирочкиной красоты, которая переоделась в элегантный брючный костюм и стала совершенно неотразимой.
– Ви, красывий, как царыц Тамар! – сделал ей комплимент Резо, собрав ещё одну длинную фразу на невообразимо трудном для него русском языке.
– Ваша Тамара была чёрная и крючконосая, это как пить дать! – подумал Берман, но промолчал, не желая огорчать любителя женской красоты, который подарил Ирочке на прощанье роскошные золотые серьги с бирюзой, стоившие не менее половины из пятисот долларов, которые Берман заплатил ему за дорогу. Ирочка пыталась отказаться, но Резо был неумолим, объяснив ей и её спутнику с помощью брата, который был лет на десять старше и ещё неплохо говорил на языке межнационального общения бывших народов СССР, потому, что учил его в школе, а потом служил в армии,  что этот подарок: «от чистого сердца».
–  Добрый Резо, ты попал в точку, даже не подозревая, что у Ирочки сегодня большой праздник, – подумал с теплотой Берман, мысленно поблагодарив невысокого худенького грузина с тёмными грустными глазами, которому очень понравилась его терпеливая и неприхотливая красавица-жена.
На прощанье, которое произошло неподалеку от вокзала, Резо попросил у Ирочки адрес и обещал написать. Ирочке неудобно было ему отказать, и она придумала какой-то, возможно и существующий  московский адрес, тут же его забыв.
Визы на въезд в страну у Берманов не было, да и документы были не слишком надежные, поэтому остановиться на ночлег следовало на «частном секторе» и подальше от центра города, в котором, а это было видно с вокзала, кипели политические страсти.
Очевидно, первомайские празднества ещё не завершились. На соседней улице, в небольшом сквере собрались люди преклонного возраста – бывшие советские пенсионеры, получавшие когда-то пенсию в сто двадцать и даже сто тридцать, как теперь выяснилось  «оккупационных рублей», на которые можно было безбедно прожить, не тяготясь мизерной квартирной платой и отоплением в зимний период.
С центрального отопления пришлось переходить на личные печки-буржуйки для нищих семей и на импортные иранские газо-нагревательные приборы для элиты страны, к которой, несомненно, относился бывший премьер-министр, задохнувшийся от угарного газа  вместе со своим молодым другом прошлой зимой. Но теперь была весна, и о печках и отоплении можно было на время забыть.
Теперь, когда с оккупацией было покончено, был свергнут, разоривший свою историческую родину бывший партийный функционер, союзного масштаба, «заведовавший иностранными делами» в огромной сверхдержаве, а потому  уже пособник бывших «оккупантов», жить стало не то чтобы лучше, а просто невмоготу, зато веселей.
Вот и очередная «Революция цветов», все никак не кончается. А новый «отец нации» – молод и хорош собой, говорлив и импозантен. Чего ещё надо народу, особенно пожилому, которого едва ли не треть? Неужели им хочется обратно в кабалу? И разве пенсии в четырнадцать лари – в новой, выстраданной в счёт двухсотлетней оккупации, валюте, соответствующей аж семи американским долларам! им мало? Да ведь за эти национальные деньги вполне можно купить одну даже живую курицу и еще останется на пучок петрушки и пару лепешек!
Вы спросите, а как же жить, когда эта курица съедена? А в городской квартире нет тепла и нечем платить за свет и воду? Впрочем, и то, и другое, и третье, бывает далеко не всегда.
Ну, если сами не знаете, как, то пойдите и спросите у тех стариков, что митингуют в сквере под красными флагами и портретами своего всемирно известного земляка с благородными усами, в белом кителе, при погонах с огромными звездами генералиссимуса и с золотой звездой на груди.
Аркадий и Ирочка не искали ответа на эти непростые вопросы. Им и так всё было ясно. С дороги ощущалась усталость, а, кроме того, заметив лиц европейской наружности, к ним уже направился пузатый полицейский.
Берман вынул из кармана два значка, на оранжевом фоне которых были изображены два «президента-революционера» дружественных стран, освободившихся от господства Москвы, купленные еще в Киеве сразу же после регистрации компании «Золотой Вакх», и приколол их к костюмам – своему и Ирочкиному. Значок украсил её великолепный светлый брючный костюм и очень гармонировал с букетом горных маков и ирисов, которые Ирочка поставила в обрезанную пластиковую бутылку с водой, чтобы не завяли, и держала в руках.
Подошедший полицейский вяло козырнул и сразу же спросил по-русски:
– Прэдъявите докумэнты.
– Well, – Берман как можно небрежнее и увереннее обозначил контакт с полицейским на английском языке и раскрыл бумажник, в котором кроме визиток представителей компании «Золотой Вакх» и нескольких пятидесятидолларовых банкнот больше ничего не было. Не показывать же паспорт первому встречному, хоть он и при исполнении.
Полицейский уставился на доллары.
Берман сдвинул пальцем верхнюю купюру, которая коснулась руки полицейского и тут же куда-то исчезла.
– Vorwarts! – Неожиданно по-немецки послала Ирочка полицейского на то место, откуда он явился. Это жёсткое слово прозвучало так неожиданно, что Берман едва не рассмеялся, вспомнив Кису Воробьянинова. Очевидно, сама того не осознавая, Ирочка интуитивно играла отведенную ей судьбою роль.
Полицейский покосился на оранжевые значки с президентами, один из которых был свой, машинально козырнул и, не имея больше никаких претензий к гостям солнечного города, резво заковылял обратно на свой пост.
– С деньгами мы и здесь не пропадём. В гостинице нам останавливаться всё же не стоит, а потому попросимся на постой вот к этой немолодой и интеллигентной женщине, – предложил Берман, указав глазами на миловидную женщину в черном платье с пластиковым пакетом в руке, из которого виднелся свежевыпеченный хлеб в форме большой лепёшки и какая-то зелень, завёрнутая в газету.
День клонился к концу, и пора было подумать о ночлеге, памятуя о прошлой и позапрошлой ночах, когда выспаться так и не удалось.

* *
Ирочка очнулась от сна задолго до рассвета и не сразу поняла, где находится. За тёмным окном шелестел небольшой дождик. В комнате было тепло, и во сне она или Аркадий сбросили одеяло, вдетое в свежевыстиранный пододеяльник, который заботливая хозяйка, получившая в виде платы за ночлег сто долларов – целое состояние, соответствовавшее семи её пенсиям! извлекла из шкафчика, входившего в добротный румынский гарнитур, купленный лет тридцать назад.
Аркадий спал как младенец, лежа на спине и раскинув руки, и едва слышно похрапывая. Ирочка не хотела его будить. Вставать тоже не хотелось. В двухкомнатной квартире помимо них находились ещё две семьи, спавшие теперь в другой комнате, уступив квартирантам, заплатившим за ночь такие большие деньги, большую из комнат с широкой двуспальной кроватью.
Помимо всего прочего, свалившегося на их головы, несколько последних дней Ирочку тревожили дела глубоко личные. Похоже, что она была беременна…
Нет, её не мучили не тошнота, ни прочие неприятные явления, возникавшие у многих при беременности. Напротив, Ирочка чувствовала себя хорошо, а вот всё остальные признаки указывали на беременность в самой начальной стадии. Это и радостное и тревожное чувство не покидало Ирочку. В ней появилась и разрасталась новая жизнь!
Берману она об этом не говорила, полагая, что преждевременно. Следует убедиться наверняка, а вот потом порадовать. К тому же она боялась, что он оставит её в Москве, а остаться одной было страшно.
Оставалась всего одна машина, не считая той, которая была похищена неизвестно кем. Найти её вряд ли удастся, разве что позже или она всплывёт случайно. Впрочем, сейчас было не до неё, хотя теперь Ирочка была почти уверена, что документы и шифры к банковским счетам именно в «Майбахе-62», самой крупной  и комфортабельной машине Тартасова, которой он пользовался чаще других.
Возможно, что её похитили некие лица, которые знали тайну Тартасова, но это были не «ненавистные пауки»  – Мирский, Виленский и Лужников… – размышляла Ирочка, уснуть у которой никак не получалось, несмотря на убаюкивающий шелест дождя.
Она прикинула, сколько наличных денег они истратили за два месяца, с тех пор, как судьба их свела морозным и солнечным днем у ворот колонии. Не случись Олегу выйти на волю в тот день, всё сложилось бы иначе.
– А как иначе? – подумала Ирочка, и ей стало страшно. Она поняла, что её в этом случае уже не было бы на этом свете, как опасной свидетельницы, посвященной в тайну Тартасова…
Но прочь подобные мысли. Надо жить! во имя  той новой жизни, которая поселилась в ней…
Мысленно Ирочка вернулась к финансовым расчетам, и у неё получилось, что за два месяца бурной деятельности новых «концессионеров» было потрачено около ста тысяч долларов и евро. Сумма, за которую уже невозможно купить однокомнатную квартиру в «спальном районе» Москвы.
Ирочка вспомнила безвременно умершего отца, который любил вспоминать, как в семидесятых годах, когда Ирочки ещё не было, они с мамой купили кооперативную квартиру, не захотев дожидаться улучшения жилищных условий в порядке очереди.
«Ждать десять лет – не по мне» – рассказывал отец, бывший в те времена начинающим инженером с окладом в сто двадцать пять рублей. Мама, получала девяносто. Деньги на первый взнос, составивший сорок процентов от стоимости «двушки», собирали год, живя на мамину зарплату. Два раза в неделю папа ходил по ночам подрабатывать грузчиком на овощной базе. Отказывая себе в новой одежде, собрали две с половиной тысячи рублей или половину стоимости автомобиля «Жигули». Вот на эти деньги в течение года от института, где работал отец, и была построена квартира, в которой через несколько лет родилась и выросла Ирочка и где теперь жила одинокая мама.
Теперь, когда в стране «свирепствовал дикий рынок», ценности поменялись. Теперь за сто двадцать тысяч долларом в Москве можно было купить скромную однокомнатную квартирку или целый десяток приличных автомобилей, даже иномарок!
От такой жути меркантильные мысли иссякли. Ирочке показалось, что дождик закончился и за окном стало светать.
Ирочка вновь вернулась к вчерашнему вечеру.
Едва они разместились в снятой на ночь комнате, Берман попросил Вахтанга – пожилого и нездорового на вид мужа-пенсионера своей квартирной хозяйки купить хорошего вина, ветчины, сыра, фруктов и ещё чего-нибудь на его усмотрение.
Хозяйка – тётушка Софико, работавшая до пенсии в школе, удивлённо вскинула на богатого квартиранта глаза.
– А Вы испёчете к ужину хачапури. Сегодня у Ирочки день рождения, – попросил Берман.
К девяти часам вечера был накрыт праздничный стол. Грузинская семья подарила Ирочке букет роскошных алых роз, стоявший в вазе рядом с заметно увядшими, но все еще очаровательными горными маками и ирисами. Хозяйка подала горячие хачапури, и Берман разлил по стаканам  хорошую не разбавленную какой-нибудь гадостью «Хванчкару», которую ещё можно купить в маленьких тбилисских магазинчиках. К вину последовали тосты и поздравления сиявшей от счастья Ирочке.
Батоно Вахтанг, Тётушка Софико, их молодой зять и дочь хозяев, державшая на коленях двухлетнюю дочку с еще светлыми кудряшками, все произнесли красивые тосты. Пожилые на хорошем русском языке, молодые на не очень, но зато от чистого сердца. Праздник среди чужих людей удался. А когда часы-ходики пробили десять вечера, уставшие, но довольные Аркадий и Ирочка  простились и отправились в выделенную для них спальную комнату.
Отгоняя сон, Берман просматривал на ноутбуке интернет-сообщения  относительно «Ролс-Ройса», на котором Гиви Гомикадзе укатил в Кахетию. Изучал по скупым на русский язык текстам род занятий, привычки, наклонности и интересы этого Гиви, на которого необходимо было выходить в ближайшие часы.
На новостном московском  сайте они наткнулись на свежую информацию об аресте в Тбилисском аэропорту преступной группы  из трёх человек, которая была нанята неизвестным заказчиком с целью покушения на Гиви Гомикадзе и похищения принадлежавшего ему «Ролс-Ройса». Компетентные органы считают, что это политическое преступление, и направлено оно против уважаемого человека свободной  закавказской республики, противостоящей экспансии большого соседа за Кавказским хребтом.
Как было завялено, пресс-секретарём министра, следы замышлявшегося преступления ведут в район военных действий за хребтом, откуда прибыли преступники, а, следовательно, и здесь просматривалась вездесущая «рука Москвы», рвавшая гордую республику на куски, а теперь ещё, раструбившая на весь мир об отравленных пестицидами и ещё чёрт знает чем винах и некачественном «Боржоми», которые после этого решительно отказывается импортировать, несмотря на фирменные бутылки с оленем для минералки и на красивые этикетки с надписью «Made in Georgia» на бутылках довольно скверного вина, если, конечно, сравнивать с прежними временами!
Берман знал гораздо больше, чем следственные органы. Следы вели действительно в Москву в стан «заклятых товарищей» покойного Тартасова, которые не успокоятся, пока не захватят или не уничтожат автомобиль, как это им удалось с «Порше» в Санк-Петербурге.
Но это, если их не опередят наши «концессионеры», которые засыпали уже заполночь после взаимных ласк, особенно нежных со стороны Аркадия в такой вот необычный день рождения Ирочки.


   Далее читай: "14. Алазанская долина"