10. Фиговый листок

 «Хорошо там, где нас нет»

    Русская поговорка


Фиговый листок

1.
Пустынная грунтовая дорога петляла среди каменистых холмов и пустошей, где не было населенных пунктов, и куда даже пастухи из числа друзов или бедуинов, переселенные в эти места из еще более пустынных мест по берегам Мертвого моря, редко загоняли своих коз. Питаться в этих местах даже неприхотливым козам было непросто, отыскивая редкие пучки трав между нагромождениями скал и каменистых россыпей.
Здесь, в этих пустынных местах, довольно красивых весной, когда даже редкая к тому же цветущая растительность украшала бесплодные холмы, выгоравшие к середине лета ввиду отсутствия дождей, выпадавших преимущественно в зимнее время, был устроен полигон, на котором проводились учения и танковые стрельбы. А за холмами, где кончалась местность, облюбованная военными, проходила граница – так мала была страна.
Сняв парик и очки, Ирочка вела машину, а Берман сверял маршрут движения по карте, начертанной на листе бумаги, а также по памяти. Три дня назад, они с Мироновым объехали эти места, обдумывая план предстоявшей операции.
У приметной скалы Берман притормозил, вышел из машины, сошел на обочину и извлек из расщелины между скалами, замаскированной колючим кустарником, завернутые в брезент защитного цвета два продолговатых предмета, два рюкзака и тяжелый мешок. Достав из незначительно похудевших мешков комплекты армейского камуфляжа, они быстро переоделись, сложив снятую одежду в рюкзаки. Забросив остальное имущество в салон на заднее сидение, Берман сменил за рулем Ирочку, и тяжелая бронированная машина пошла на подъем, опираясь на свои две с лишним сотни лошадиных сил.
Этой дорогой пользовались редко, да и то в основном военные. Сейчас она была пустынна, но уже через четверть часа по ней должна была проследовать танковая колонна из десяти бронированных машин «Меркава-3». В головной машине должен был находиться капитан Ури Мирав, он же Юра Миронов, с которым Берман связался полчаса назад по мобильному телефону.
Разговора не было, услышав три условных покашливания, Миронов лишь подтвердил, что колонна на подходе и назвал время. Берман свернул с дороги и укрылся за скалой, причем «Мерседес» с трудом вошел на крутой подъем.
Ирочку охватило сильное волнение, переходившее в нервную дрожь. Такое ее состояние не укрылось от Бермана.
– Успокойся, дорогая, все будет в порядке! – Берман извлек из спортивной сумки большой охотничий нож и принялся вспарывать кожаную обшивку сидений. Минут через пять уже было ясно, что и 600-тый «Мерседес» был пуст.
– Ничего нет! – простонала бледная Ирочка, заранее и совершенно зря убедившая себя, что документы должны были находиться именно здесь.
– Увы, пусто! – подтвердил не менее ее расстроенный Берман, вытирая ладонью мокрый лоб.
К счастью, для долгого разочарования времени не было. Правее, за глубоким и широким каменистым оврагом, напоминавшим небольшой каньон, местами поросший колючим кустарником, уже грохотала танковая колонна, следовавшая в район стрельб по параллельной грунтовой дороге.
Берман извлек из брезентового чехла почти «родной» автомат системы «Калашникова» китайского производства с рожком патронов и в пару минут смастерил приспособление для стрельбы из приоткрытого правого бокового окошка машины, укрепив автомат с помощью скотча, заготовленных реек, кусков эластичной резины и веревок, одну из которых пропитал бензином для зажигалок. Такое сооружение должно было обеспечить стрельбу примерно через семь – десять секунд после того, как они покинут машину. Подобные отвлекающие огневые точки ему приходилось мастерить во время военных действий в горах.
– Скорее в машину! – садясь за руль, командирским голосом приказал Берман, своей единственной подчиненной Ирочке.
Ирочка постелила на вспоротое заднее сидение джинсовую куртку, и уселась поверх, надев на плечи рюкзак, на голову вязаную шапочку, укрывшую волосы и уши. В руках она держала спортивную сумку. Машина сползла на дорогу. Танковая колонна шла параллельно движению «Мерседеса» всего в сотне метров за глубоким оврагом, преодолеть который танки не могли. Да и людям было непросто перебраться через нагромождение скал и каменистые завалы.
– Ну, Иришка, держись! – Берман резко остановил машину и выскочил на дорогу.
В руках у него был американский одноразовый ручной гранатомет. Другой гранатомет висел на плече.
Положив трубу на плечо, Берман аккуратно прицелился мимо цели и нажал на пуск. С грохотом и пламенем граната устремилась в сторону танковой колонны и так, чтобы не задеть первую тупорылую бронированную машину, разорвалась всего метрах в десяти от танка, засыпав броню осколками битого камня, причем наблюдатель в шлеме, выглядывавший из люка, едва успел скрыться в башне.
Вслед за первой, разорвалась вторая граната, уже точнее, но опять мимо, осыпав танки комьями земли и битым камнем. Такая заранее оговоренная «точность» стрельбы была оценена «на пять» капитаном Ури Миравом, чей командирский танк следовал во главе ротной колонны. Берман бросил вторую трубу и сел за руль. «Мерседес» двинулся вперед и скрылся на мгновенье за скалой, а затем вновь показалась на карнизе дороги, медленно двигаясь параллельно танковой колонне. Колонна остановилась, и орудие головного танка повернулось в сторону «Мерседеса», медленно двигавшегося по дороге, в боковом окошке которого мелькал яркий зелёный флажок. Из этого окошка ударила длинная автоматная очередь на весь рожок, и три десятка пуль рассыпались по танковой колонне, отскакивая от брони.
Выждав еще секунду, танк выстрелил и первым же снарядом, как и полагалось отличному экипажу и классному наводчику, в роли которого выступил командир, поразил «Мерседес», медленно двигавшийся по другой стороне расщелины.
Грохот от взрыва был столь мощным, что танкисты, наблюдавшие за неожиданным боем с террористами, которые обнаглели настолько, что забрались едва ли не на полигон и обстреляли танковую колонну, следовавшую в район стрельб, было немало удивлены.
– Похоже, что в машине взорвался целый арсенал мин или прочих взрывчатых веществ! – Увидев такое, не ошибется даже неопытный солдат. Взрывная волна была столь сильна, что достигла колонны через овраг и осыпала танки осколками битого камня – ничего другого на этой бесплодной земле просто не было.
Когда дым и пыль рассеялись, танкисты не увидели на той стороне ничего, что напоминало бы об автомобиле, в котором были террористы. От автомобиля и террористов не осталось ровным счетом ничего.
Капитан Миронов, он же Ури Мирав, перекрестился в душе, хоть и был законченным атеистом, и связался с командованием, сообщив об инциденте и уничтоженных террористах.

*
Переодетые в пятнистый камуфляж, Берман и Ирочка уходили все дальше и дальше от места взрыва, маскируясь среди скал и редкой растительности. Они покинули машину, двигавшуюся по дороге без водителя на минимальной скорости в тот момент, когда «Мерседес» скрылся за скалой. До того момента, как Миронов поразит машину, у Бермана было около десяти секунд. За десять секунд хороший спринтер побегает сто метров. Однако здесь был не стадион, а Аркадий с Ирочкой не были могучими афроамериканцами – прирожденными бегунами на короткие дистанции. Кроме того, за их плечами были внушительные рюкзаки, а у Бермана еще и спортивная сумка, которую он взял у Ирочки.
За десять секунд, да на такой скорости, «Мерседес» отъедет самостоятельно метров на тридцать и хорошо, если не свалится в расщелину. Но этот вариант Берман исключал. Он хорошо закрепил руль, а участок дороги был прямым. К тому же Миронов был обязан остановить его падение досрочным выстрелом, а тяжелый мешок с тротиловыми шашками поможет не оставить и следа от машины и «террористов», обстрелявших колону. Увидев зеленый флажок, зажатый стеклом, Миронов мог стрелять, так как машина была пуста, досчитав до десяти. До выстрела из танка желательно было дождаться и автоматной стрельбы, которая станет отличным алиби для террористов, якобы не покинувших машину. Стрельба из автомата начнется, когда перегорит веревка, смоченная бензином, которую поджег Берман. На это и всё другое по расчетам должно было уйти до десяти секунд.
За те же десять секунд Берман и Ирочка, кровь из носа, должны были преодолеть пятьдесят метров и укрыться в углублении за мощной скалой, где ни взрывная волна, ни осколки их не достанут.
Они все рассчитали предельно правильно, сэкономив примерно секунду. Уже подбегая к скале, Берман услышал длинную автоматную очередь. Еще через секунду, когда они падали на дно углубления, раздался мощный взрыв, слившийся с выстрелом танкового орудия. Укрыв головы рюкзаками и закрыв уши руками, Берман и Ирочка лежали в углублении за надежной скалой, переждав ударную волну.
Еще до того, как пыль рассеялась, Берман помог Ирочке подняться, и, схватив еще не пришедшую в себя молодую женщину за руку, напомнил:
– Давай, Иришка, шевели ножками! Все будет хорошо. Часа через два будем на месте. Ты даже не представляешь, какое там уютно местечко. Истинный рай! Там отдохнем и побудем денька три. Давай, Ирочка, ножками, ножками! Время, понимаешь ли, время! «Цигль, цигль, ай-люли»! – словами героя известной кинокомедии подбадривал ее Берман, продвигаясь заранее выверенным маршрутом под прикрытием скал. Там, где они расступались, приходилось пригибаться, а местами и ползти. Вот где Берману пригодился опыт офицера армейского спецназа, воевавшего в горах.
Танковая колонна, временно прекратившая движение удалялась, а скоро они перевалили за горку и окончательно потеряли ее из виду. Здесь можно было идти не пригибаясь. Берман следил за воздухом, и не без оснований. Над ними пролетел вертолет пограничной охраны. Пришлось укрываться среди скал и колючего кустарника. В камуфляже с воздуха они были не заметны. Несколько раз отдыхали, жадно пили холодный чай из фляг.
Берман здраво рассуждал, что искать неизвестно кого, и прочесывать местность не будут, к тому же автомат сработал, подтверждая то, что террористы оставались в машине, а взрыв стер все следы. А если нет террористов, то нет и проблем.


2.
Несчастных Аркашу и Шейлу обнаружили спустя несколько часов. Продрогшие от страха и холода, полураздетые и измученные до крайности «голубки», после долгих слез и бесплодных усилий, в полной темноте, кишащей невидимыми насекомыми, сорвали, наконец, пластыри с ртов и зубами развязали друг другу прочные нейлоновые путы, которыми террорист прикрепил их к ржавым металлическим трубам, вросшим в холодный бетон. Отвязавшись, они поднялись по скользким ступенькам, давя каких-то противных насекомых, возможно даже скорпионов! до железной двери и принялись стучать в нее и безумно кричать.
Те немногие любители прогулок, которые забирались в эту глухую и не обустроенную часть пляжа, услышав крики, вызвали полицию. Еще через полчаса «героев-любовников» удалось освободить из темницы, сбив замок обыкновенной кувалдой, которую, как водится, нашли не сразу.
Молодые люди бились в истерике, так что допросить их на месте не смогли и отвезли на полицейской машине домой. Там, увидев свое продрогшее и чумазое чадо с красными заплаканными глазами, истерику закатила Фаина, а когда отошла, то среди плача и стенаний, которым бы позавидовали библейские женщины-плакальщицы, благословила Аркашеньку и Аллочку. Бедненькая девочка, которая выглядела еще жалостливей, а потому проняла трепетную душу доброй и эмоционально женщины, каковой была Фаина, назвала ее мамочкой и расцеловала от счастья. Слезы двух женщин из таких разных поколений слились на их лицах во время трогательных лобзаний и не подвели молодую да раннюю Шейлу, назвавшуюся в эту минуту совсем по-русски – Аллочкой, в присутствии своей будущей свекрови. Эти слезы двух близких женщин вернули в нормальное состояние и молодого Тартасова в тот самый момент, когда появились родители его теперь уже признанной мамой невесты.
Тут и полиции, растроганной едва не до слез, удалось допросить пострадавших. Только к этому времени ни 600-го «Мерседеса», ни террористов уже не существовало, а, следовательно, ни дежурный план-перехват, ни поиски злоумышленников, помочь не могли.
Позже стала известна история нападения на танковую колонну и уничтожение машины, признанной угнанным «Мерседесом» вместе с похитившими ее террористами, останки которых, так и не удалось обнаружить ввиду мощного взрыва, унесшего души захватчиков в рай, где одного из них, очевидно, уже ласкают «сорок жадных черноглазых девственниц». Что же касается второго террориста, то неизвестно, что там с ним происходит, поскольку об этом молчат священные суры. По словам пострадавших Аркаши и Шейлы, второй террорист не был в маске, и это была женщина.

* *
Семейство Тартасовых в лице Фаины Ильиничны, Аркадия, а теперь уже практически и Аллочки или Шейлы, как хотите, которая была принята в семью, как невеста наследника, лишилось и третьей своей дорогой машины, оставшейся в наследство от покойного олигарха.
События того несчастного, а может быть и счастливого для Аллочки и Аркаши дня, внесли серьезные коррективы в дальнейшие планы Фаины. Поскольку машины больше не было, она отменила плавание по Средиземному морю до Марселя, но ей ужасно захотелось побывать в городе своей юности – Киеве, а потому были возвращены в кассу билеты на теплоход и тут же приобретены другие, на авиалайнер до Киева. Лететь должны были ровно через три дня, вчетвером. Фаина с Вовчиком и Аркаша с Аллочкой. На этом настояла Фаина, к огромной радости молодых, свадьбу которых назначили на сентябрь.
– Пусть дети поближе узнают друг друга, – вполне здраво рассудила Фаина. А Алла, теперь даже сердившаяся, когда ее называли Шейлой, мечтала перебраться в Москву, и своего счастья ни за что не упустит. Слабовольный Аркаша уже сейчас у нее «под каблучком», а с Фаиной Ильиничной они подружатся.
– Что и говорить, бурный выдался денек! Столько событий, и ужасных и радостных! Просто удивительно, что все это, свалившееся на головы Тартасовых, их прежних киевских родных и новых возможных родственников в лице Аллочки и ее родителей, удалось стойко перенести. Жаль, конечно, было дорогого «Мерседеса», стоившего более двухсот тысяч долларов, но жизнь и счастье детей – дороже.
Вечером того же дня, по-прежнему сильно взволнованная дневными событиями, Фаина позвонила в Москву Мирскому, и с придыханием и слезами на глазах рассказала ему историю захвата сына и его девушки террористами и потери дорогого Мерседеса, расстрелянного бравыми танкистами.
– Да, непростая история… – задумался Мирский.
– А ты уверена, что это были террористы?
– А кто же? – удивилась Фаина.
– Я думаю, что это могли быть Воробьева и Берсенев, он же известный тебе, Фаечка, альфонс, скрывшийся под фамилией Михельсон, а пану Брунько известный как мошенник под фамилией Пульман, – спокойно, не повышая голоса, словно беседовал с дамой о погоде, разъяснил ситуацию Мирский.
– Как! Не может быть! – ахнула в трубку телефона Фаина, покрасневшая и взмокшая от волнения, вызванного словами Мирского.
– Почему же не может, Фаечка? Еще как может. Вспомни, как ты мне говорила о том, что Аркадий заметил, что один из террористов был женщиной. Расспроси его хорошенько, и не исключено, что он вспомнит и узнает в той женщине именно мадам Воробьеву! – Мирский настолько повысил голос, что Фаина вздрогнула.
– Не кричи на меня, Миша! – воспротивилась она. – Тем хуже для них. Наш танк уничтожил их, так что даже мокрого места не осталось. Вот! – гордо ответила дорогому Мишеньке Мирскому прекрасная в праведном гневе Фая.
– Ой, так ли это, милая моя Фаечка! – покачал головой в далекой Москве умный Мирский.
– Что же тут не так? – удивилась Фаина. – Десятки танкистов видели, как из машины в них стреляли на ходу, и даже один солдат был легко ранен отскочившей пулей. Об этом передавали в новостях. Наш танк был вынужден стрелять, и разнес к чертям собачьим машину и террористов! Мокрого места от них не осталось! - еще раз повторила сердитая Фаина, как всегда прекрасная во гневе, и тут же, чуть смягчившись, с жалостью добавила:
– «Мерседес», конечно, жалко. Двести тысяч! На чём же теперь будет кататься Аркашенька?
Именно такой и представлял ее себе в этот момент Михаил Борисович, частенько вспоминавший жаркие ночки с Фаей… Бойфренд Вовчик, хоть и молод, но вял для такой яркой женщины. А он, «лихой казак», Михаил Мирский, и сейчас иногда желал закрутить любовь с подругой своей боевой комсомольской молодости, да все как-то не доходили руки, и не хватало времени. А когда появлялись свободные минуты, то куда-то пропадало желание, да и молоденькая жена – недавняя и на редкость ревнивая фотомодель, допекала. Так что мечты и желания приходилось прятать подальше, а жаль…
– Проклятая олигархическая жизнь! – скрипел в такие моменты Михаил Борисович Мирский ровными и ослепительно белыми зубами, вставленными в той же мюнхенской клинике, в которой побывала затем и Фаина Ильинична.
– Алло! Миша! Ты куда пропал? – забеспокоилась Фаина, нетерпеливо теребя в руках трубку телефона.
– Видишь ли, Фая, этот Берсенев «тертый калач», и если «Мерседес» угнал именно он, то опять обставил нас. А история с расстрелом машины вашими танкистами меня не убеждает, хотя, если это так, то слава богу. Настораживает то обстоятельство, что он пошел на угон не в Москве, а заграницей. Допустим, он и его подруга, Воробьева, успешно угнали машину. Но что с ней делать дальше? Кто решится у них купить такую приметную машину? Я не нахожу ответа.
Кстати, дня четыре назад на твою бывшую «Бентли», которую ты продала депутату сейма Сикису, было совершено нападение. Преступники задержаны нашими людьми, но к нашему случаю это не имеет ни какого отношение. Обычные бандиты, – Мирский не стал уточнять их связь с боевиками, орудовавшими на Кавказе.
– Так что, Фаечка, теперь можешь расслабиться и отдохнуть. До встречи! Привет Аркаше и Вовчику! – попрощался с Фаиной Михаил Мирский, рядом с которым расположился в уютном кресле Виленский и пил мелкими глотками дорогой коньяк, наслаждаясь его изысканным ароматом.
Виленский прослушал разговор в параллельной трубке.
– Что ты на это скажешь? – поинтересовался его мнением Мирский.
– Думаю, что это были они. Но действия их мне не понятны. Что же касается их гибели, то следует собрать наиболее полную информацию. Жаль, что этого не удалось сделать по горячим следам.
– Сокольского ко мне! – приказал секретарю Виленский, и, не совладав с нервами, поставил бокал на столик.
– Мои лучше сотрудники отслеживают «Бентли» и блестяще задерживают угонщиков, которые оказались банальными бандитами. Потом они едут в Ленинград, отслеживать «Порше», который и так под плотной опекой спецслужб. В то же время, эта «сладкая парочка» второй раз уводит «Мерседес» из-под носа «гламурной вдовы», – так Виленский кольнул самолюбие Мирского, не равнодушного к Фаине. – Тем самым, они ставят нас в наидурацкое положение! – вскипал, багровея, обычно спокойный Александр Виленский – гордость отечественной экономики и крупнейший экспортер.
– Успокойся, Алекс, у тебя поднимется давление! – пытался остановить друга Мирский, у которого оно уже поднялось. Михаил Борисович давно усвоил, что если Виленский называет город своего детства и юности Ленинградом, то это от сильного перевозбуждения, а следовало поберечь себя.
Мирский плеснул чуть-чуть коньяка на донышко своего бокала и сделал маленький глоток, пытаясь успокоиться.
Краска стала сходить с волевого лица Виленского и он взял в руку свой бокал, сделав глоток.
– Леночка! Принеси нам кофе. Черный, с сахаром и лимоном, – распорядился Мирский по селектору.
– Сию минуту, Михаил Борисович! – ответила хорошенькая секретарша. С секретаршей у Мирского были исключительно деловые отношения, и в связях ней его не подозревала даже ревнивая молодая жена Оксана, которая, воистину легка на помине! появилась в офисе в самый неподходящий момент. Что-то ей вдруг, да приспичило.
Они вошли вместе с Сокольским.
– Здрасьте, Александр Семёныч! – поздоровалась с Виленским Оксана.
– Мишенька, бросай все дела! Едем в «Ночную жизнь», мне позвонила Стелла. Представляешь, вспомнила, что у нее этой ночью день рождения! Она родилась в час тридцать и приглашает нас отметить это событие, а я еще не купила ей подарок! – шумела на весь этаж звонкоголосая Оксана – лауреатка конкурсов красоты с весьма высоким результатом, в прошлом эффектная фотомодель.
– Этого еще не хватало! – подумал Мирский. – Я уже не мальчик, чтобы веселиться ночи напролет. К завтрашнему дню следует хорошо выспаться, – но Оксане ответил:
– Я занят, кошечка. Поезжай одна. Поздравь Стеллу, и подари ей что хочешь, тысяч на двадцать – двадцать пять… – прикинул в уме расходы практичный Мирский.
– Долларов? – спросила Оксана, ревнивым взглядом окинув Виленского, который был в этот момент не в лучшей форме. Оксана в тайне завидовала молодой жене Виленского, который был богаче и влиятельнее ее «папика», и даже ненавидела ее, изображая на лице фальшивую улыбку и целуясь с ней при частых встречах. Оксана гордилась тем, что на всех приемах, вечерах и прочих тусовках, где, как правило, присутствовала неразлучная троица в лицах Виленского, Мирского и Лужникова с супругами, мужчины, да и женщины пялили глаза именно на нее. Конкуренцию ей составляла только Ирка Воробьева – подруга Тартасова, но с тех пор, как Тартасова посадили, а потом угробили в тюрьме, а Воробьева пропала, Оксана была вне всякой конкуренции, и Мирский был доволен ею…
– Разумеется, долларов, дорогая, – охотно подтвердил Михаил Борисович.
– Жаль, что ты занят, – сфальшивила Оксана, ужасно бы расстроившаяся, объяви вдруг Мирский другое решение.
– А можно я захвачу Макса в качестве телохранителя. Неудобно ехать одной? – спросила Оксана, знавшая, что Мирский уступит ее просьбе. Так бывало уже не раз. Оксана частенько выезжала на ночные тусовки с Максом – одним из его секретарей.
Преданный Макс самым подробнейшим образом докладывал шефу о проведенном времени с Оксаной, и о ее сексуальных фантазиях и домогательствах в отношение себя. Держался Макс не долго, но без разрешения босса не решался.
Мирский разрешил Максу угождать Оксане всеми средствами, по ее желанию, взяв слово, что об этом никто ничего и никогда не узнает. Так что Макс и в самом деле регулярно прикрывал своим атлетическим телом полную жизненной энергии Оксану, не обремененную никаким трудом. О таких дамах в народе обычно говорят – «Кроме х… и стакана ничего в руках не держала»…
– Лучше уж верный и молчаливый секретарь, чем какой-нибудь безвестный прощелыга наставит ему рога и растрезвонит об этом всему свету, – вполне практично рассуждал Михаил Борисович.
К тому же Макс хорошо выполнит такую деликатную работу, на которую у Мирского не всегда хватало сил. Зато выход в свет с блистательной Оксаной, когда это было необходимо Мирскому, был для него триумфом. Увешанная бриллиантами, словно новогодняя ёлка, длинноногая, белокурая и синеглазая Оксана выглядела потрясающе, и большие и весьма полезные для Мирского люди с восхищением говорили – хороша!
– А подурнеет или надоест, скажу – пошла прочь! – Давно решил про себя Михаил Борисович. Его прежняя жена, оставленная с двумя дочурками, старшей из которых уже исполнилось восемнадцать, конечно была верной супругой, но выходить с такой на люди было не престижно. Бывшая жена отнюдь не бедствует, а дочери учатся в Швейцарии. О будущем девочек он позаботится.
Такова нелегкая доля олигарха. Назвался груздем – полезай в короб! – успокаивал свою совесть Михаил Борисович, в том числе и русской поговоркой.
Оксана стремительно упорхнула, чмокнув душечку Мирского в щечку и захватив по дороге в соседней комнате Макса, который слышал ее разговор с шефом, а потому со спокойной душой и с предвкушением насыщенных удовольствий, в компании с женой олигарха, доступ к которой был для него совершенно легитимен, проследовал за своей пассией.
В отличие от шефа он был сегодня в форме и не подкачает.
Проводив недолгим взглядом Оксану и окрестив ее на дорогу «сучкой», Мирский облегченно вздохнул и развел руками.
– Вот такие брат, Алекс, дела, – красноречиво говорили его вздох и жест.
Виленский промолчал. Его Алина тоже «погуливала», согласно донесениям собственной разведки, но он ее на это дело не благословлял, и при первом же проколе, если поползут слухи, накажет свою «кошечку» да так, что мало ей не покажется…
– У нас опять прокол! – возвращаясь к реальности, обратился Виленский к Сокольскому и кратко изложил телефонный разговор с Фаиной.
Сокольский виновато хлопал глазами и жадно глотал воздух, словно рыба, выброшенная на берег.
– Немедленно пошлите своих людей на Ближний Восток и доподлинно установите тех, кто был в расстрелянной из танка машине. Поговорите с танкистами, опросите всех. Они были последними свидетелями инцидента. Хорошо бы прочесать местность вокруг взрыва. Быть может, что-нибудь там осталось. Все, выполняйте! – Предельно жестко распорядился шеф.
– И еще, пошлите две группы наблюдения в Ригу и в Тбилиси. Ту, что в Петербурге, не трогать. Пусть день и ночь наблюдают за бывшими тартасовскими машинами. И нажмите на милицейских генералов. Уже месяц как угнан «шестьдесят второй» «Майбах», и ни каких результатов!
– Брать деньги они мастера, а службы от них не дождешься, – проворчал Мирский, допивая чашечку с ароматным кофе, который заметно восстанавливал силы.
– А силы надо беречь… – вздохнув, подумал Михаил Борисович.
– Завтра Виленский опять улетает в Лондон, Илюша Лужников лежит в клинике, мается бедолага со своей печенью, а теперь ещё и с почками, надорванными на комсомольской работе. Так что на хозяйстве остается он один, да еще этот исполнительный, но бестолковый Сокольский, которого, будь его воля, он прогнал бы взашей. Впрочем, начальник его собственной службы безопасности не лучше. Негде взять толковых и преданных людей. Просто преданных – найти можно, но вот толковых, ох как не просто! – Такие вот непростые мысли посетили в тот момент Мирского.
– Можно идти-с? – Спросил шефа вытянувшийся по струнке Сокольский, строгое без единой кровинки узкое лицо которого и в самом деле напоминало какую-то птицу, возможно и сокола.
– Да, идите, я же сказал! – Виленский был все еще раздражён, но поскольку свой родной город назвал Петербургом, Мирский понял, что накал страстей спадает и сейчас, когда все разошлись кто куда, а его блудливая Оксана отправилась на ночную тусовку в сопровождении Макса, можно было проанализировать вдвоем сложившуюся обстановку.
– Леночка принесла им чай с печеньем, и Мирский приказал их не тревожить и отключить телефоны.
– Он вопросительно посмотрел на Виленского – второго участника мозгового штурма, который в их близком кругу был несомненным лидером.
– Пусть начнет первым, – решил про себя Михаил Борисович.
– Та настырность, с которой эта «сладкая парочка» – Берсенев и Воробьева похищает бывшие тартасовские автомобили, меня настораживает, – задумчиво начал Виленский.
– Несомненно, что Тартасов оставил своей пассии Воробьевой кое-что на жизнь, в том числе и на счетах в зарубежных банках, заморозить которые не под силу нашим федеральным службам. Несомненно и то, что между бывшим капитанам спецназа Берсеневым и Ириной Воробьевой, – очень красивой женщиной, что не возможно отрицать, любовный роман, помноженный на какой-то крупный интерес…
– Какой это интерес? Как ты думаешь, Миша?
– Меркантильный? – осторожным вопросом на вопрос ответил Мирский.
– Прежде и мне так казалось, но сейчас я думаю, что здесь замешаны не только деньги. Дело, естественно, не в машинах, которые то горят, то уничтожаются доблестными танкистами, как это случилось с «Маклареном» в Киеве или с 600-ым «Мерседесом» на Ближнем Востоке. Да и угнанный у Фаины «Майбах-57» в продажу не поступал и значится в угоне вместе с таким же исчезнувшим «Майбахом-62».
– Да, но те, кто угнал «Майбах-62» задержаны и дали показания, – напомнил Мирский.
– Задержаны исполнители, какие-то кавказцы, а вот заказчик неизвестен. Впрочем, допускаю, что наши противники здесь ни причем, и «шестьдесят второй» сейчас где-нибудь в горах, возит по единственной горной дороге от аула до аула какого-нибудь крупного полевого командира или главу тейпа. Если это так, то бывший капитан спецназа, к тому же имеющий опыт войны в горах Кавказа, непременно разыщет и эту машину, если, конечно, он жив или мы ему не помешаем, – анализировал Виленский.
– Что же из всего этого следует? – задал сам себе вопрос хороший аналитик и математик по образованию, Александр Семёнович Виленский, в прошлом Саша Хапкин, каковым его знал теплофизик Миша Мирский, познакомившийся с одной из «лучших голов страны» на ответственной комсомольской работе, где сделать хорошую карьеру было гораздо проще и скорее, чем в тиши научной лаборатории.
– А вот что, – продолжил Виленский.
– Несомненно, что в этих машинах что-то скрыто. Как думаешь, Миша, что?
– Неужели те самые документы, которыми Тартасов угрожал нам! – выдохнул побледневший Мирский.
– Или ключи к их обретению, – добавил Виленский. – Не дай бог эти документы попадут в компетентные органы, а ведь есть там еще «не купленные патриоты» или не «оборотни в погонах», которые запросто дадут ход этим документам. Тогда срок, который получил Тартасов, покажется цветочками, по сравнению с теми сроками, которые грозят всем нам, а месте с ними полная и безоговорочная конфискация всего, как говаривал один персонаж старого советского фильма – «нажитого непосильным трудом!» – Негромко рассмеялся Александр Семёнович, крупнейший бизнесмен, чью улыбку частенько видели на экранах своих телевизоров менее удачливые и совсем уж не богатые, а скорее наоборот, бедные сограждане.
– Не надо, Алекс, так смеяться, – Мирскому было не до смеха. Идея выбить информацию о местонахождении опасных документов из Тартасова в лагере, принадлежала ему и это его служба безопасности привлекла для акции, закончившейся смертью бывшего соратника, уголовные элементы. От одной мысли, что и он может оказаться в зоне, Мирского бросало то в жар, то в холод, трясло и колотило.
– Как же это мы сразу не догадались, где могут находиться эти документы? – озадачился, преодолевая дрожь, Мирский.
– А как мы могли об этом догадаться! – ответил ему не менее раздосадованный Виленский.
– В наследство от Тартасова осталось с десяток особняков и прорва всякого имущества, которое не конфисковали, поскольку нашими стараниями он не подпадал под статью с конфискацией. Он мог хранить эти документы, как и ключи к счетам на многомиллионные суммы в валюте за рубежом, в одном из своих загородных домов, в квартирах, офисах, да где угодно! Твои люди, Миша, не добились он него признания и упустили Воробьеву, которой Тартасов, судя по всему, перед смертью всё же открыл тайну документов и денег. На нашу беду к ней в машину подсел освобожденный в тот роковой день Берсенев, которому удалось справиться с двумя вооруженными идиотами. Они затаились, обзавелись документами на неизвестную нам до сих пор фамилию, что позволило им легко перемещаться в ближнем и даже дальнем зарубежье. Молю бога, что документы пока еще не в их руках. Нам пока известно, что они вскрыли три автомобиля из семи, а быть может и четыре, с «шестьдесят вторым» «Майбахом». Остаются еще три автомобиля в Риге, Тбилиси и Ленинграде. Полагаю, что нам следует начать контроперацию с целью не допустить захвата остальных машин. Но это имеет смысл, если Берсенев не получил эти документы после угона 600-ого «Мерседеса».
– Но, может быть, они ограничатся только деньгами, и не дадут хода документам. В конце концов, им можно заплатить, – вновь разволновался Мирский, чувствуя, что и Виленский тоже не спокоен, если опять называет Петербург по-старому – Ленинградом.
– Они не пойдут с нами на контакт из соображений собственной безопасности. Кроме того, я теперь опасаюсь с его стороны мести. Сокольский и его люди повинны в смерти матери Берсенева. Переусердствовали, пытаясь выяснить, был ли у нее сын, а если был, то с кем и кто помогал ему, куда и под какой фамилией они направились. То, что Берсенев был у матери, известно по показаниям косвенных свидетелей, и это все. О смерти матери Берсенев, скорее всего, еще не знает. Прошло немного времени. Телефон коммунальной квартиры его матери прослушивается, корреспонденция проверяется. Пока ничего. Сокольский хоть и не инициативен, но как исполнитель работает не плохо. Завтра я улетаю на три дня в Лондон. Там очень важное совещание. Сокольский подчинен, как и прежде тебе, Миша. По Ближнему Востоку он будет рыть землю, но соберет всю информацию, а вот как нам опередить «сладкую парочку» и завладеть машинами в Риге, Тбилиси и Петербурге, подумай, – Виленский, вновь правильно назвав родной город на Неве, а значит взял себя в руки.
– Думаю, что к моему возвращению Сокольский будет знать, под какой фамилией скрываются Берсенев и Воробьева, и кто помогал им. Не те ли самые танкисты – отличные стрелки по «Мерседесу»? – закончил интересным вопросом очередной мозговой штурм бывший математик, отказать в аналитическом уме которому, было нельзя.


3.
Ирочка открыла глаза и вздрогнула. Мохнатый мотылёк, возвращаясь с ночной прогулки в прохладную тень, присел передохнуть ей на волосы, приятно пощекотав крылышками кончик уха. Почувствовав движение, испуганный мотылек вспорхнул, пролетел дальше вглубь небольшой пещеры и, сложив крылышки, приземлился в укромном местечке на дневной отдых.
Остатки сна слетели с прекрасных как утреннее небо глаз молодой женщины, и она осмотрелась. Аркадий сладко спал, утомленный бурными событиями вчерашнего дня и волшебным романтическим вечером, плавно перешедшим в тихую и теплую звёздную ночь. Они были одни в самом центре древней «Святой земли». Нечто подобное Ирочка испытала впервые в детстве, когда родители взяли ее с собой в туристический поход на байдарках. Там, вдали от большого города с его вечными огнями, с лесной поляны, затерянной среди бескрайних северных лесов, она наконец-то увидела во всем своем великолепии звездный мир. Но здешнее, черного бархата южное небо, полное ярких божественно красивых звезд, было особенно великолепным. Дополняли ночную идиллию тишина и светлячки, мерцавшие, словно россыпи алмазом на земле и искрящиеся, подобно искрам костра в тихом эфире, насыщенном ароматами еще не увядших трав, росших редкими пучками между каменистых пустошей.
Ночью Аркадий был особенно нежен с ней, и Ирочка испытала столько счастливых мгновений, что этих чудесных переживаний ей никогда не забыть…
Но закончилась волшебная ночь любви в одном из самых романтических мест мира. Быстро всходило горячее солнце, задул пока еще свежий ветерок, и зашелестели, обнажая завязь плодов, резные листья смоковницы, которую в здешних местах называют фигой, а у нас обычно инжиром. Ирочка осмотрела единственное невысокое деревце в округе, прикрывавшее частью кроны вход в неглубокую пещеру, где кротко спал Аркадий.
Ирочка вспомнила события вчерашнего дня, и настроение у нее испортилось. Несмотря на огромный риск, их миссия на Ближнем Востоке оказалась неудачной. Третий автомобиль был пуст, и не исключено, что разыскиваемые документы окажутся, как и в случае с литературными двенадцатью стульями, в последней, седьмой машине «Майбах-62», местонахождение которой неизвестно.
Ирочке хотелось серьезно поговорить с Берманом. Чем дальше продвигались их поиски, тем большие сомнения в их успешном завершении одолевали ее. Ей хотелось бросить это занятие, сопряженное с огромной опасностью и затаится в какой-нибудь маленькой стране, где ее не достанут жестокие олигархи, бывшие подельники, погубленного ими же Тартасова, который начал выступать против сложившейся системы.
Денег у нее было пока достаточно – хватит на несколько лет безбедной жизни, в течение которых можно обжиться на новом месте, родить детей, а она мечтала иметь не менее двух, и найти применение собственным силам.
Однако Ирочка вынужденно откладывала трудный разговор, чувствуя, что в Бермане проснулся охотник, и он не отступит, а опасность его только дразнила. Можно было оставить его и скрыться одной в огромном мире, но пойти на это Ирочка не могла. Она любила Бермана своей первой, несколько запоздалой и оттого особенно яркой любовью. Ведь нельзя же было назвать любовью гражданский брак, длинною почти в пять лет, прожитых с Тартасовым, в качестве молодой содержанки – красивой живой куклы, которую наряжают в дорогие декольтированные платья, как новогоднюю елку украшают бриллиантами, и ведут на светские мероприятия. На этих скорее деловых, нежели развлекательных встречах акулы большого бизнеса, словно олимпийские боги или на худой конец жрецы или волхвы, решают свои дела, затрагивающие судьбы миллионов людей, в окружении красивых нимф…
Сейчас Ирочке было мучительно стыдно не только за Каир, но и за последующие прожитые без цели и без любви годы, стыдно перед мамой, перед Аркадием, стыдно перед собой, и, слава богу, что все уже позади, и жизнь предоставила ей еще один шанс начать все сначала.
Нет, она ни за что не упустит этот шанс, а, следовательно, наберется терпения и, как говорят про мужчин – мужества пережить вместе с Берманом все, что выпадет на его и на ее долю. А потому прочь всякие посторонние мысли и вперед, только вперед! Зло должно быть наказано!
От таких ясных и правильных мыслей она вновь окрепла духом, настроение поднялось, и вчерашние страхи отступили. Ирочка вышла на солнце из-под кроны смоковницы, прикрывавшей вход в пещеру, где они ночевали на двухместном спальном матрасе и укрывались, если в воздухе появлялся вертолет. Берман сказал ей, что здесь они проведут еще два дня, а затем, когда все поутихнет, их вывезет на машине Юра Миронов, и они вернутся в гостиницу, в которой ночевали всего лишь два раза.
Билеты на вылет в Киев они на всякий случай заказали в день приезда и теперь укладывались в отведенный срок, собираясь покинуть «Святую землю», так ничего и не посмотрев, за два дня до пасхальных празднеств, когда паломники и туристы в основном прибывали, а рейсы в обратном направлении были полупустыми.
Но до отеля и аэропорта еще необходимо было добраться, а пока они находились среди гористой каменистой и бесплодной местности, примыкавшей к военному полигону, где поблизости не было населенных пунктов, и куда не забредали даже пастухи с небольшими стадами коз. Травы было так мало, что козы похудеют еще больше, прежде чем соберут себе редкие пучки, разбросанные между скал и камней.
Это местечко, открытое год назад Мироновым, любившим весной и осенью в свободное время побродить по горам с мелкокалиберным карабином, и поохотится на зайцев, а так же на перепелок, летевших на север из дельты Нила или возвращавшихся на зимовку с тучных нив Кубани и Украины, было крохотным и прекрасным оазисом. Среди небольшой площадки, зажатой скалами, блестело маленькое озерко или даже глубокий бочажок метра в четыре диаметром, хранивший десятка полтора кубометров чистой воды от зимних и весенних дождей, которая, по словам Миронова, сохранится до начала июня, а затем высохнет под горячими лучами солнца.
Над озерком склонилось невысокое раскидистое фиговое дерево, прикрывавшее почти все водное зеркало и вход в пещеру, из которой Берман выгнал вчера небольшую колонию летучих мышей, тут же попрятавшихся до темноты в глубоких расщелинах.
Кусок брезента, каким накрывают танки, двухместный спальный мешок с надувным матрасом, камуфляжная и гражданская одежда, еда и питьевая вода на несколько дней, были заготовлены заранее с помощью Миронова.
Ирочка прислушалась. Аркадий спал. Она привыкла к его новому имени, и уже не называла его Олегом.
– Путь поспит, – подумала Ирочка, а она пока позагорает на ласковом весеннем солнышке. Днем, несмотря на апрель, солнце, убившее Иисуса Христа, палило немилосердно.
Купальника у нее с собой не было, остался в машине, которую они поставили на платной стоянке в городе. В море удалось искупаться только один раз. Хотелось еще, но это на обратном пути, если удастся найти время. А вот позагорать можно прямо сейчас.
Ирочка разделась до трусиков, но загорать в них было как-то не романтично, и она сорвала с фигового деревца понравившийся цветок и, прикрывшись им, легла на теплый плоский камень, подстелив полотенце. Закрыв глаза, Ирочка подставила тело и лицо ласковым утренним лучам. Пригрелась и задремала…
– Ах, вот ты где, «прекрасная Ева»! – разбудил ее близкий шёпот Аркадия.
Ирочка вздрогнула и открыла глаза. Над нею, припав на колени, склонился Аркадий, и едва Ирочка пробудилась, нежно поцеловал ее в губы.
– Ой! – покрылась румянцем поверх свежего загара Ирочка и поправила на бедрах фиговый листок.
– Какой романтичный купальник! – сделал ей комплимент Аркадий.
– Такие были модны в раю! – кокетливо улыбнулась Ирочка. – А Адам носил бородку такую же, как у тебя.
– Где же ты его видела таким? – удивился Аркадий.
– В занимательной библии для детей, – скромно ответила Ирочка.
– Ну, если для детей, то детям пора купаться, – предложил «лукавый Адам» и нагишом прыгнул в прохладный бочажок.
Ирочка с визгом, теряя на ходу фиговый листок, последовала за ним.

    Далее читай: "11. Рейд"