9. Ложный след

«Дуракам закон не писан»
 Русская пословица


Ложный след

1.
С Балтики тянуло сыростью и холодом. Апрель не самый теплый месяц в этих местах, а потому хотелось укрыться хотя бы за полосой дюн, укрепленных сплетенной из лозняка декоративной изгородью и кустиками жесткой песчаной осоки.
Василий и Валерьян устроили свой наблюдательный пункт на опушке соснового бора, упиравшегося в дюну. Сосны здесь были низкорослые и корявые очевидно от сильных холодных ветров, а кондовые парни, с теми же документами на имя братьев Качко, наоборот были рослыми, как на подбор, и бросались в глаза редким отдыхающим, рискнувшим прогуляться по пляжу в надежде отыскать красивый камешек или маленький кусочек янтаря, а быть может просто так полюбоваться морем, с шумом накатывавшим на песок тяжелые иссиня-чёрные волны с белыми завитками.
Если бы по пляжу бродили только сборщики камешек и морских пейзажей, то Василий с Валерьяном сидели бы в уютном ресторанчике подальше от холодного ветра и согревали бы себя коньяком. Но по пляжу в роскошном «Бентли» из той самой коллекции Тартасова, которая была распродана в разные концы прежде необъятной страны, каталась молодежь – две девицы и три парня, один из которых – сын известного депутата сейма Сикиса, был новым владельцем дорогой иномарки.
Отпрыск Сикиса давал по очереди всей компании порулить своим «Бентли». Машина носилась по берегу, пугая одиноких любителей пляжных прогулок, шарахавшихся от автомобиля.
Братья Качко, прибывшие в самую гордую прибалтийскую республику, согласно «легенде», из Киева, объятого оранжевым пламенем нескончаемой бархатной революции, вторую неделю, практически ежедневно, дышали морским воздухом и следили за передвижением «Бенли», принадлежавшего отпрыску Сикиса – молодому коротко остриженному парню лет двадцати, любившему катать по выровненному волнами пляжу своих друзей и подружек. Охраны никакой у них не было, и это обстоятельство сильно беспокоило Василия и Валерьяна.
Отобрать у такой хлипкой молодежи дорогой автомобиль, ничего не стоило крепкому натренированному мужчине, каким, согласно описаниям, был бывший капитан армейского спецназа Берсенев. Вероятно, он был вооружен и тем более опасен.
– И куда только смотрят родители этих оболтусов! – возмущался, припав глазами к окулярам бинокля, продрогший и охрипший Василий, непокрытую голову которого трепал соленый ветер, вырывая из светлой шевелюры супермена отдельные уставшие волоски, которые разлетались во все стороны, словно пух от одуванчика. Валерьян был менее крут, а потому натянул на голову спортивную шапочку и не страдал хрипотой, вовремя прогревая горло маленьким глотками коньяка из плоской металлической фляжки, которая удобно размещалась во внутреннем кармане плаща.
– Дай-ка! – Василий вырвал из руки Валерьяна фляжку и сделал несколько жадных глотков.
– Э-э! – запротестовал Валерьян. – Оставь немного!
– Возьми бинокль и наблюдай! – на правах старшего в группе приказал Василий, а сам спустился с дюны в лес и, укрывшись за стволом сосны, закурил.
– Сколько еще торчать в этой холодной дыре? – Подумал Василий, жадно затягиваясь сигаретой. – Прямо таки засада какая-то! Может быть, этот капитан и не появится здесь.
С дюны спустился Валерьян.
– Накатались, едут в поселок! – доложил он старшему по команде.
Братья Качко спешно прошли пару сотен шагов через лес к полянке, где оставили свой джип, и, объезжая деревья, стали выруливать к дороге, чтобы проводить до поселка «Бентли», набитый «золотой молодежью» прибалтийской республики. За рулем дорогой машины важно восседал, нацепив на голову фуражку офицера СС времен Второй мировой войны, прыщавый белобрысый сынок депутата сейма Сикиса, временно передавшего бразды правления своим бизнесом в руки супруги и с головой ушедшего в политику, разрабатывая законы, направленные на борьбу с «оккупантами», под которыми понимал всех инородцев. Бизнес у Сикиса был самым прибыльным в республике. Скупив за бесценок права на вырубку леса на востоке республики, где дела были особенно неважными, фирма Сикиса пилила и рубила лес, да так, что только щепки с опилками разлетались во все стороны. Сосны, которыми еще лет пятнадцать назад дорожили рачительные хозяева в ранге всяких секретарей райкомов и горкомов, доказывая, что здешние леса уникальные и заповедные, не в пример псковским, вологодским или сибирским, свозились на побережье, где грузились на суда и развозились по разным странам.
Никаких других ценностей, кроме леса, мелкой рыбешки, из которой делали шпроты, да песка, для экспорта из гордой балтийской республики не имелось. Песок никого не интересовал, а плохонькие шпроты поставлялись в соседнюю неразборчивую страну, в которую депутат сейма Сикис мечтал изгнать «оккупантов», отстроивших за полвека экономику республики, которая, впрочем, теперь безвозвратно порушена. Положение спасали только нефтяные причалы в портах и нефтепроводы, по которым восточный сосед гнал богатства своих олигархов за границу, выплачивая в бюджет гордой республики большие прогонные.
Но вечно так продолжаться не могло. Восточный сосед, уставший от капризов недалеких лидеров балтийской республики, заканчивал строительство своих нефтяных причалов в Финском заливе, и заворачивал к ним трубы.
Оставался еще туризм, и здесь отличились Василий с Валерьяном, вторую неделю пополнявшие казну республики, прибыв в нее на отдых в совершеннейший не сезон. Братья Качко снимали номер в частном отеле на взморье, расположенном в том курортном местечке в окрестностях столицы республики, где располагались виллы ее новой национальной элиты, жадно приобщавшейся к «общечеловеческим ценностям».
Вот в этот поселок или курортное местечко, в котором летом и в самом деле неплохо, возвращались фальшивые туристы они же фальшивые братья Качко, сопровождая молодых бездельников до богатой виллы депутата Сикиса. Это были веселые ребята, увешанные значками с нацистской символикой времен Второй мировой войны, которые, вероятно, наследовали от своих покойных или доживающих век дедушек и прадедушек, помогавших насаждать «общечеловеческие ценности» первой половины прошлого века, как в своем доме, так и в доме большого соседа на Востоке. А когда с Востока пришли армии, изгнавшие строителей «нового мирового порядка» и их дедушки и прадедушки попрятались в лесах, отбывали наказание в лагерях или сбежали на Запад, резонно опасаясь возмездия за содеянное, то по комсомольским путевкам понаехали «оккупанты», восстанавливать города, строить заводы, порты и фабрики. Причем аборигены, подобно жителям островов Фиджи или Тонга, копались в это время в своих огородах, откармливали поросят, пели национальные песни на певческих полях и сдавали втридорога приехавшим отдохнуть у моря рабочим и инженерам многочисленные комнатки в своих огромных домах.
Сдавать сейчас особенно некому. Восточные соседи стали разборчивее. Кто побогаче, те едут в Испанию или в Швецию, кто победнее – на дачи, которыми нескромно называют садовые участки, выделенные от предприятий своим работникам, чтобы выращивали фрукты и овощи. Самые бедные – сидят дома, если он у них есть...
Дорога в поселок шла через лес и, по обыкновению, была пустынной. Неожиданно, из леса наперерез «Бентли» выехала «Газель» с закрытым кузовом-салоном, из которой выскочили двое мужчин в черных куртках, черных спортивных шапочках и темных очках. Сын депутата Сикиса, сидевший за рулем, растерялся и затормозил. Двое налетчиков открыли через опущенные ветровые стекла двери «Бентли» и принялись выбрасывать из салона «золотую молодежь» республики. Девчонки пытались кричать, но, получив по увесистой пощечине, смолкли. С парнями налетчики поступили жестче, привели кулаками в покорность, а затем стали заталкивать вместе с девицами в кузов-салон «Газели».
В этот самый момент из леса неожиданно для налётчиков выкатил джип братьев Качко, которые не первый раз пользовались таким маневром, провожая «Бентли» до поселка, где поселились сами. То, что происходило на дороге, именно так и представлялось Василию всего несколько минут назад.
Вот он случай проявить себя! Неужели клюнули!
Мощный двигатель вынес «Гранд Чероке» к месту нападения. Василий и Валерьян, вооруженные пистолетами, вступили в схватку с нападавшими, вооруженными охотничьими ножами, и положили их выверенными натренированными ударами, нанеся мощные удары вороненой сталью в головы противников. Стрелять не потребовалось.
Действовали братья Качко, словно на тренировке и разделались со своими противниками в течение нескольких секунд. Из Газели, куда загнали избитых и деморализованных парней и девушек, раздалась автоматная очередь и одна из пуль пробила полу плаща Валерьяна, ранив его в мягкие ткани ноги. Валерьян упал на асфальт, и открыл беглый огонь из пистолета по кабине водителя «Газели». К нему присоединился Василий. Стрелявшему, очевидно, помешали молодые люди, брошенные в фургон «Газели», и вторая очередь прошла верхом, не задев никого из братьев. Следом за очередью выпал укороченный автомат «Калашникова» и вывалился убитый водитель, он же третий член преступной группы, целью которой был захват на пустынной дороге, шедшей через лес, дорогого «Бентли» и его владельца – сына депутата Сикиса, за которого можно было получить большой выкуп.
Для «Бентли» неподалеку стоял в готовности огромный трейлер-фургон, в котором предполагалось спрятать и вывезти дорогую машину, а захваченных молодых людей предполагалось вывезти в «Газели» и укрыть на время торга в одной из дач на побережье.
О таких планах уже через полчаса признались на первом допросе оставшиеся в живых, но изрядно попорченные Василием и Валерьяном налетчики, связанные с боевиками, орудовавшими в горах Кавказа, допрашивать которых съехалось большое полицейское начальство.
Но подлинными героями дня стали гости республики братья Василий и Валерьян Качко, приехавшие на отдых из дружественного Киева, и рискуя жизнью защитившие сына депутата сейма Сикиса и их дорогой и роскошный «Бентли», купленный месяц назад.

2.
После совместного ужина и обмена общими впечатлениями, Полина Моисеевна с Ирочкой остались вдвоем, смотрели телевизор – новости из Москвы на канале НТВ, потом местные новости и какой-то «мыльный сериал», но больше беседовали. Ирочка рассказывала о Москве, Полина Моисеевна вспоминала Смоленск, где прожила всю жизнь без последних двух с половиной лет, рассказывала местные новости, рекомендовала осмотреть достопримечательности «Святой Земли», которых было так много, что все равно всего не увидишь.
Вопрос, где ночевать, отпал сам собой. Полина Моисеевна предложила свой диван, который можно разложить, а сама выразила намеренье устроиться на кухне, на раскладной кровати. А чтобы администрация отеля не беспокоились отсутствием клиентов в ночное время, Берман позвонил и предупредил, что они остановились у знакомых, и возможно не будут ночевать в отеле несколько ночей. Поскольку деньги были уплачены, никаких претензий со стороны администрации не возникло.
Мужчины сидели за маленьким столиком в супружеской спальне. На столике были расставлены тарелочки с закусками и стояли початые бутылки с рюмками. За окном темная южная ночь. Где-то в кронах пальм и высоких деревьев мерцали звезды, ниже пролетали светлячки.
Берман как на духу, все как было, и все как есть рассказал старому армейскому товарищу. Расказал о своем заключении в лагере, о загадочном убийстве олигарха Тартасова, оказавшегося по сговору подельников в зоне, об Ирочке Воробьевой, ставшей согласно документам и по жизни супругой Аркадия Бермана – второго воплощения Олега Берсенева. Рассказал и о тайне семи дорогих эксклюзивных автомобилей из коллекции Тартасова, в одном из которых хранятся убийственные документы на подонков, разбогатевших на расхищении общенародной собственности бывшей сверхдержавы, погубленной предательством свих верхов и надорвавшейся в противостоянии с Северо-Атлантическим блоком. И скрылась удивительная страна в пучинах безжалостной истории, словно легендарная Атлантида в волнах Атлантики. Возможно, что будущий кудесник-математик, «а-ля Фоменко», «впавший в историю», сравнит два этих мифа, объединив в единое факт гибели СССР и Атлантиды, приблизив, таким образом, события на целых аж двенадцать тысяч лет! Чего только не бывает, и чего только не будет в нашем неспокойном мире, полном шарлатанов, невежд и дилетантов!
Так за душевными разговорами и воспоминаниями бутылка горилки на березовых бруньках, которую Берман купил в Одессе, очевидно в память о пане Брунько, незаметно закончилась.
– Ирочка твоя хороша. Истинная красавица! – одобрил Миронов выбор товарища.
– Она совершеннейший антипод моей Сонечки. Уверен, что они не уживутся вместе и часа. Обязательно поругаются, и у них установится полная антипатия. Знаешь, у меня с тещей более дружеские отношения. Полина Моисеевна чувствует, что с Соней трудности, и это утешает меня. Просит потерпеть и озаботится потомством.
– Ну и как, озаботился? – прищурив глаза, спросил Берман.
– Я то озаботился, не пропускаю, на сей счет, ни одной возможности, так влечет меня к ней. В этом деле и Сонечка не дает мне пощады. Только пока все в пустую… – огорчённо признался Миронов, взглянул на опустевшую бутылку горилки, которая была настояна на бруньках, и направился к бару.
– Не унывай, дружище, действуй в том же направлении и обязательно получится! – успокоил товарища Берман.
– Мы с Ирочкой, как только отыщем то, что надо, тут же займемся самым главным делом! – шумел разогретый горилкой Аркадий.
– Каким таким делом? – просунув любопытную головку в полуоткрытую дверь, спросила Ирочка, привлеченная слишком уж громким разговором мужчин.
– Вы в порядке, мальчики? - тут же задала Ирочка следующий вопрос, догадавшаяся, в чем суть первого, и покраснев от удовольствия. Она давно хотела поговорить с Берманом, об этом, да как-то не решалась.
Ирочка закрыла дверь, убедившись, что все в порядке, а из бара на стол перекочевали французский коньяк и местная водка «Кеглевич», по словам Миронова лучшее, что здесь есть из крепких напитков.

*
– Ну, как там дела? – спросила Полина Моисеевна Ирочку.
– Разговаривают. Боюсь только, выпьют много.
– У мужчин такое бывает. Им надо высказаться, – вздохнув, посочувствовала зятю и Ирочкиному мужу Полина Моисеевна – женщина опытная в таких делах, к тому же старше Ирочки вдвое. Даже муж ее, не совсем таки русский человек, и то стал много пить, как началась эта треклятая перестройка. Лечился, а потом заболел и умер, оставив ее вдовствовать, в сорок пять лет.
– Теперь лежит Лазарь под берёзками на родной стороне, а мы здесь на чужбине, – тоскливо закончила Полина Моисеевна.
Женщины помолчали. Сериал надоел, и хозяйка выключила телевизор.
– А не выпить ли нам кофе? – предложила она.
– После кофе долго не заснешь, – попыталась возразить Ирочка.
– А нам и так долго не заснуть. Мужчины еще долго не угомонятся. Завтра у Юрочки выходной день, так что выспимся, и будем ждать Сонечку. Мне очень хочется, чтобы ты, Ирочка, с ней познакомилась, – Полина Моисеевна, и сама не заметила как, перешла в общении с гостей «на ты».
– Сейчас у нас творятся страшные дела, Ирочка, – выпив чашечку, совсем тихо продолжила чуть посвежевшая хозяйка.
– Когда мы приехали, нам предлагали поселиться в Бер-Цимоне. Это совсем недалеко от Иордана. Мы ездили туда, смотрели. С холма была видна узкая ленточка святой реки. Какая же она маленькая. Днепр в районе Смоленска стократно больше. Там и отдельный большой дом был готов, и земля под сад имелась, и воды из скважины сколько угодно. Словом, райское место…
К счастью, тогда нас опередил другой человек. Потом предложили эту квартиру. С крыши нашего дома, между прочим, видно море! – похвалилась Полина Моисеевна.
– Так вот, Юру приняли в армию, и сейчас он служит рядом с домом. Хорошо получает и даже посылает деньги родителям. Потом в армию приняли Соню. Зажили мы на новом месте неплохо. А вот в Бер-Цимоне сейчас разрушают дома, с кровью срывая людей с насиженных мест…
Что там творится! Видела бы ты, Ирочка. Свои солдаты и офицеры силой уводят людей. Тех, кто не хочет и сопротивляется, бьют и волокут по земле. Кидают в машины и везут как скот на новое место. Земли под их домами возвращают прежним хозяевам, которые будут пасти среди развалин своих коз.
Это, там, у них, – Полина Моисеевна, очевидно, имела в виду власть, – называется «мир в обмен на землю».
Сонечка со своим танком была там. Видела бы ты ее, Ирочка, когда она вернулась. Нервная вся, с Юрой поругалась, а в ее волосах я заметила седину.
Женщины долго молчали. Выпили еще по чашечке ароматного кофе, а потом Полина Моисеевна стала расспрашивать Ирочку. Узнав, что и ее мама осталась одна, посочувствовала:
– Мужчины наши живут меньше. Они острее воспринимают все беды. Больше переживают, чувствуя ответственность перед семьей, и здесь, нам женщинам, им надо помочь…
– Да, это так, – согласилась грустная Ирочка, вспомнив покойного отца.
Она уже была и не рада, что ввязалась в эту историю с машинами покойного Тартасова, который теперь был для нее не более чем пустой звук. Даже не верилось, что несколько лет приходилось с ним спать и дарить ему ласки. От таких мыслей ей становилось сейчас противно. Конечно же, она его не любила, и для него была лишь красивой и не слишком дорогой игрушкой.
Теперь этим делом занимался ее муж. Добыть документы, которые помогут сокрушить олигархов, ограбивших народ и погубивших Тартасова, стало делом его чести. И в этом праведном деле ему следовало помогать, Как мудро заметила Полина Моисеевна – мужчинам надо помогать.
Помимо тех документов, в сидении одного из тартасовских автомобилей хранились завещанные ей счета в швейцарских банках, а счастливая и обеспеченная жизнь где-нибудь в окрестностях Цюриха была сказочной мечтой.


*
 
– Вина здесь еще ничего. Хуже конечно наших, грузинских или крымских, но пить под шашлык из баранины можно, – пояснял Миронов.
– Вина крымские и грузинские… – Берман вспомнил, что если окажется пустым и 600-тый «Мерседес», то предстояла непростая поездка в Тбилиси. Там, в собственности известного московского и кавказского бизнесмена, а теперь ещё и новоявленного князя Гиви Гомикадзе, финансировавшего программы нового правительства, пришедшего к власти на волне еще не рассеявшегося «розового революционного угара», помноженного на кавказскую обидчивость, горячую горскую кровь и повышенный темперамент, находился «Ролс-Ройс Фантом».
– Вина крымские, а тем более, грузинские теперь уже не наши, – Берман чувствовал это острее, чем капитан чужой армии Миронов, он же Ури Мирав, раскупоривший бутылку водки.
«Кеглевич» и в самом деле была дрянью, но горилка закончилась, коньяка осталось на донышке, так что оставалась местная водка. А, не отведав местной водки, не поймешь страны. Бутылку только начали, если не хватит, то в баре стояла еще одна.
– Понимаешь, Олег, так стало все тошно. Тебя осудили, а я после плена уволился. И просидел-то в яме неделю. Не по своей вине попал, а затаскали по допросам тыловые крысы, терзали хуже боевиков. Тошно стало. Подлечился в госпитале и подал рапорт. Столбов тоже уволился, но жил у жены в Москве и смог худо-бедно устроиться, да и пенсию ему кое-какую начислили. Я же остался с носом. Вернулся в родной Смоленск, путной работы так и не нашел. Мыкался с места на место, потом познакомился с Соней, влюбился без оглядки, и вот, стараниями тещи оказался здесь.
– Как же ты, природный русак, на такое решился? – удивился уже свершившемуся факту Берман.
– Уговорили жена с тещей, документы прикупили, что моя бабушка, мол, тоже…
Мать с отцом долго не уговаривали, им и с сестрами моими и с внучатами хлопот невпроворот, а с деньгами туго. Вот и поехали мы на «Святую Землю».
Сейчас начинаю жалеть. Да и с Соней не все гладко. Люблю ее. Очень она красивая, словно Исфирь, околдовавшая персидского царя. Слишком она сильная. До меня была за мужем, мужа бросила. Как поступит со мной, еще не знаю. Детей у нас нет, и очень даже может, что и не будет. Вот так, дружище, – исповедывался перед Берсеневым Юра Миронов, которого в здешних документах перекрестили в Ури Мирава.
– Сейчас много ребят моего призыва, – Миронов имел в виду офицеров своих одногодков, – разбросаны по всему свету.
Сашка Щеглов живет в Сербии, возле Белграда. Воевал с босняками и хорватами, теперь служит в Югославской армии. Письмо написал, звонит. Приглашал к себе в отпуск. Там у них Дунай, раздолье, говорит, такое…
Женька Луканин служит во французском иностранном легионе. Пропадает где-то в Африке, разнимает враждующие племена.
Валера Бондаренко живет в Южной Африке, где теперь нет апартеида. Тоже послужил, но уволился. Нет житья от новых «хозяев страны». Даже коренные белые, буры, бегут оттуда, кто куда. Щеглов пишет, что Бондаренко собирается перебраться в Сербию, к славянам.
 Фарид Хусаинов и вовсе осел в Турции. Тоже служил, а сейчас администратор отеля в Анталье. У него мы Соней были в гостях. Хусаинов татарин, ему и турецкий язык изучить не трудно. Похож на татарский.
Словно разметало нас по миру, где только нет. А Лёшка Семёнов добрался до Аргентины. Пишет, что командует артиллерией на эсминце. Ценятся наши офицеры за рубежом.
Я вот милостью жены и тещи оказался здесь. Но чувствую, не навсегда. Правительство отдает земли в обмен на мир. Но мира не будет. Здешние террористы по сравнению с теми, что на Кавказе – слабаки, но большими деньгами напичканы от нефтяных шейхов. Правительство переселяет наших людей, отдавая все выступы противнику. Очень сложно и дорого охранять дальние поселения. Словом, выравнивают линию фронта, а если ее выравнивают, значит, нет сил, и рано или поздно, все побегут дальше. А дальше бежать уже некуда, дальше море, – делился своими непростыми мыслями капитан-танкист Ури Мирав, он же Юрка Миронов.
– Что-то ты, дружище, все красишь в черный цвет. У нас тоже не сладко. Переживем, все наладится, –  успокаивал Миронова Берман.
– Да это я так, – спохватился Миронов.
– Жить здесь можно. Вступил в армию, подучился на курсах в танковом училище и сейчас командую танковой ротой. Порядка здесь больше, офицерское звание в почете. Квартиру предоставили рядом с частью. Здесь же служит Соня. Пошла в армию добровольно, а если она за что-либо берется, то достигает многого. Сейчас младший офицер, командир танка в женской роте. Есть у нас такие формирования. Служат девушки и молодые бездетные женщины. Страна маленькая, а врагов много, так что без женщин в армии не обойтись, – рассказывал о себе Миронов, после того, как Берсенев поведал ему свою историю и ближайшие планы.
– Я твой должник, Олежка, а потому сделаю для тебя все что в моих силах, не пожалев ни сил, ни карьеры, ни жизни. Можешь полностью рассчитывать на меня.
За второй бутылкой «Кеглевича», к которому начали привыкать, так что водка больше не казалась чрезмерно противной и даже просветляла буйные славянские головы, бывший капитан армейского спецназа Берсенев и капитан-танкист совсем другой армии Юра Миронов, он же Ури Мирав словно трезвые штабные генералы разрабатывали план совместной операции. На завтра утром, благо у Миронова был выходной день, была назначена рекогносцировка на местности, где через два-три дня будет проведена задуманная за столом операция, а так же предстояло наметить пути возможного отхода. Словом дело закрутилось-завертелось, и выглядело оно куда как круче операции по сбору компромата на скромного экономиста Корейко, вынужденного питаться на гроши и гулять по городу в парусиновых туфлях, опасаясь проверок фининспектора.
– Вот такие дела, Остап Ибрагимович, человек в желтых ботинках и в фуражке напоминавшей о яхт-клубах. Окажись такая колоритная личность в этих местах, ее стали бы величать в соответствии со здешними канонами: Иосиф Абрамыч или даже Авраамыч. Однако вряд ли назначили бы командовать танковой ротой, – совсем уже весело подумал Берман, кода Полина Моисеевна и Ирочка, нашедшие общий язык, категорически и без возражений позвали его спать.
Спать и в самом деле хотелось, ко сну склонял и «Кеглевич», который теперь казался таким же родным, как и «Кристалл» со всеми их многочисленными «собратьями» по спаиванию народных масс во всем мире.

3.
В тот же вечер, когда бывший капитан армейского спецназа Олег Берсенев, он же Аркадий Берман, и капитан-танкист совсем другой армии Ури Мирав, он же Юрка Миронов, пили местную водку «Кеглевич» и разговаривали по душам в небольшом городке посреди «Святой Земли», совсем в другом месте, где нет ни пальм, ни светлячков, ни ярких звезд, в богатом трехэтажном загородном доме депутата сейма Сикиса был дан ужин в честь гостей республики братьев Качко.
Ошарашенные «неожиданным счастьем», свалившимся на их головы в виде крупных премиальных за спасение жизней молодых людей и дорогого имущества, Василий и Валерьян уговорили Сикиса не предавать случившийся инцидент широкой огласке. Да и высокое полицейское начальство независимой республики, преступно сотрудничавшей с боевиками и их идейными вдохновителями, вольготно чувствовавшими себя в этих краях, пришло к такому же выходу, решив представить случившееся как банальный разбой, исключив какую то либо политическую подоплеку.
Досадно было, что на разбое были захвачены не разыскиваемые Берсенев и Воробьева, а совершенно незнакомые ребята, которых упрячут в местную тюрьму. Ну а того, что палил из автомата и был застрелен, похоронят в безвестной могиле. Захвати они эту «сладкую парочку», вознаграждение было бы на порядок больше. Впрочем, отпрыска Сикиса и его дорогую машину теперь будут охранять, так что можно было возвращаться в Москву, и продолжить охоту. Валерьяну обработали и перевязали рану, и он лишь чуть-чуть прихрамывал.
По случаю чудесного спасения единственного сына Сикиса, вечером, в большом банкетном зале роскошного особняка депутата сейма, собралась самая изысканная публика, проживающая в элитном приморском поселке близ столицы балтийской республики.
Помимо родственников, друзей, коллег и состоятельных соседей Сикиса, Братья Качко, бывшие в эпицентре всеобщего внимания, с удивлением узнавали некоторых представителей старой, еще советской богемы.
Среди приглашенных Василий и Валерьян без труда узнали пожилого массивного и маститого композитора, известного своей музыкой к шлягерам одной из ярких московских примадонн, талантливая дочь которой и поныне носит другую прибалтийскую фамилию, так и не разменянную ни в одном из браков. Помимо композитора, перед братьями Качко, которых принимали, словно родных, предстала местная и тоже яркая поп-дива, завитая под одуванчик, которая постоянно наезжала то в Москву, то в Питер на заработки, так как здесь ей делать было почти нечего. Людей в республике мало, а денег у них меньше, чем желания слушать платные песни. Еще был узнаваем известный киноактер, прославившийся циклом фильмов о «замороженных ягодах», где сыграл этакого супермена и удачливого менеджера последнего советского периода. Теперь в такие проекты его не приглашали. И постарел, и не нужен. Своих суперменов девать некуда. Да и фильмов, таких, где нет стрельбы, истязаний и крови, больше не снимают. Играл теперь известный широкой публике киноактер в местном театре, и подрабатывал на рекламных роликах.
Однако против братьев Качко киноактер был мелковат и вовсе не казался суперменом, каким до сих пор его воспринимают дамы бальзаковского возраста на некоторой части пост советского пространства.
Ужина, как такового не было. Подавали шампанское, коктейли, крохотные канапе с сыром и ветчиной, а так же кофе с безвкусными пирожными. Голодные, Василий с Валерьяном скучали. Премиальные в виде пятнадцати тысяч евро на каждого уже лежали в их просторных карманах и грели лучше шампанского, а потому братья Качко, уже связавшиеся с Сокольским и доложившие обстановку, искали повод, чтобы распрощаться и отправиться спать. Получен был приказ о смене дислокации, и утром следовало ехать в Петербург, понаблюдать за «Порше Каррера».
Но планы братьев нарушила яркая и жадная до мужчин поп-дива.
– Какие интересные мужчины! – восторгалась известная певица гостями, героически вступившими в борьбу с бандитами.
– Мы так болеем и переживаем за киевлян. Ваша страна становится более открытой, и у меня намечены гастроли в Киев и Одессу. Весна в разгаре, у вас уже тепло. Хочу увидеть цветение каштанов и акаций! – щебетала певица, обдавая Василия и Валерьяна горячими волнами глубокого и обаятельного дыхания, насыщенного ароматами редких духов.
– А вы и в самом деле братья? Ах, что я говорю! Конечно же, вы так похожи. А кто из вас старший?
– Вот он, – Валерьян указал на Василия. Валерьян был стоек к чарам певицы с крупным чувственным ртом и неширокими губами, жирно покрытыми помадой бордового цвета. К тому же у Валерьяна побаливала простреленная в мягких тканях нога, а вот Василий стал сдавать и пригласил даму на танец. Они были не лучшими партнерами для танцев. Певица, даже на высоких каблуках, едва доставала Василию до плеча, но гости, соблазнившиеся на танцы, умиленно смотрели на них.
Потом певица спела на хорошем русском языке пару лучших песен из своего репертуара. А когда Валерьян, выпив очередной бокал посредственного молдавского шампанского из Криковских подвалов, увлекся разговором с композитором и актером, поскольку остальной богатенький и не обремененный интеллектом народ из «новых прибалтийцев», был неинтересен даже ему, яркая поп-дива и Василий неожиданно исчезли из поля зрения минут на двадцать, и так же неожиданно вернулись. Василий был спокоен и уверен в себе, а певица раскраснелась, посвежела и была довольной сверх меры. На песни и на танцы ее больше не тянуло. Хотелось выпить кофе и говорить.
– А Вы, Василий, знаете родную мову? Научите женщину хотя бы нескольким словам. Так приятно обратиться к будущим зрителям на родном языке! – просила своего роскошного кавалера благоухавшая духами и пуще прежнего довольная поп-дива.
– Горилка, сало, дивчина, шо, – выдавил из себя Василий.
– И это все? – удивилась певица.
– Все! – признался Василий.
– Маловато. А брат? – с новой надеждой спросила певица
– Брат знает еще меньше…
– Жаль, а что такое - шо? – не унималась яркая певица.
– Шо – оно и есть шо! – без всякого энтузиазма пояснил Василий даме, с которой пятнадцать минут назад познакомился так близко, что ближе и не бывает, но теперь быстро охладевал.
– В былые времена приходилось разъезжать по городам, где меня хорошо знали и любили мою музыку, – предавался воспоминаниям маститый композитор.
– Бывало, едешь к вам на Украину,  простите в Украину! – благородно смутившись, поправился маститый композитор. Встречают хлебом-солью. Кормят особенным борщом, варениками, нежнейшей ветчиной… –  вспоминал мечтательный композитор.
– Приглашают с примадонной, которая как-то стала забывать… – немного огорчился композитор.
– Приглашают в Армению, Азербайджан, Грузию. Миллионы алых роз для примадонны! «Киндзмараули» льется рекой! От лучших из коньяков стучит сердце! Стол накрывают в тени смаковниц. Шашлык из ягненка, дулма, сациви, горячие хачапури, – пальчики оближешь!
– Да были времена… – В глазах композитора блеснули слезинки. Прекрасны были далёкие воспоминания.
– Теперь приглашают в Швецию или в Финляндию. Там скучно. Музыки не знают, а из угощения только кофе и печенье.
Кушать нечего… – На полном миноре закончил свои воспоминания маститый, теперь уже в прошлом композитор, которого и разбогатевшая примадонна, приписываемая беспощадной людской молвой ему в любовницы, стала забывать.
Впрочем, как говорят мудрые старцы – «дуракам закон не писан». Жаль, что такой истины не усвоил ни композитор, ни многие его соотечественники, оставшиеся в одночасье в своём карликовом государстве, искусственно отрезанном от большой страны, в которой их стали быстро забывать.

*
– Вот вы где, дорогие друзья, басил депутат сейма Сикис с ароматной сигарой в зубах. Следим за вашей оранжевой революцией! Отправили молодежную группу поддержки. Вот вырвем вас из лап русского медведя и выстроим санитарный кордон от моря до моря! – философствовал Сикис.
– И здесь прижмем оккупантов! Вконец обнаглели, захватили самый прибыльный бизнес в республике. Гражданства не имеют, язык знать не желают, а живут лучше коренных граждан. Даже среди полицейских полно оккупантов. Наши парни боятся, не идут служить в полицию. Доколе все это терпеть! – бухтел Сикис, пуская дым от сигары, словно пароход из трубы в открытом море.
Такие слова не нравились ни Василию, ни Валерьяну. Хотелось дать Сикису в красную морду, но выдержка и политкорректность брали свое.
И лишь интеллигентного вида киноактер, известный по мелодраме о «замороженных ягодах», а ныне рекламирующий с благородным европейским акцентом кофе, пил черный кофе, возможно, тот самый, и дипломатично молчал. Ему, разумеется, было, что вспомнить, но было лень или просто не хотелось. Кто поймет эту богемную публику?
Промаявшись еще с полчаса, братья Качко простились с благодарным хозяином, и, посоветовав нанять для сына хорошую охрану, исчезли по-английски, не прощаясь с прочими гостями.
Утром следующего дня Василий и Валерьян мчались на безотказном джипе «Гранд Чероке» но не в Москву, а, согласно приказу Сокольского, в большой город на Неве – прошлую, и не исключено, что в будущую столицу.
Знали бы они и их шеф – Сокольский, что Берсеневу и Ирочке Воробьевой, таинственно исчезнувшим на пути в Европу, в данный момент было не до «Бентли» и не до «Порше Каррера».
 
4.
Информацию, полученную от Мирского, Фаина не стала доводить до сыночка Аркашеньки, не желая травмировать неокрепшую душу ребенка. Хотя ей и мерещился едва ли не ежедневно красавец-мужчина с хорошей фамилией Михельсон (о другой Фаина не хотела и слушать!), в появление его здесь она не могла поверить. Такова уж женская логика. Только зря она так поступила и не предупредила сыночка.
Беззаботный Аркадий, прекрасно освоивший отеческий «Мерседес», выезжал на нем по несколько раз в день. С утра на пляж, а там, как придется.
Море было еще прохладным, но «северный викинг» Аркадий Тартасов демонстрировал перед местными девушками свою крутизну, бесстрашно бросаясь в холодные волны. После купания симпатичный тёмный шатен, разделивший масть родителей пополам, нежился в лучах горячего солнца, рискуя загореть до черноты эмигрантов из Марокко, самых нелюбимых в стране, зато чаще других посещавших синагоги и слывших самыми религиозными иудеями на «Святой Земле».
На пляже Аркаша познакомился с черноволосой девушкой Шейлой, которую прежде звали Аллочкой. Она приехала в этот город в трехлетнем возрасте из Узбекистана. Они жили в Ташкенте, а родители ее переехали в большой южный город из Бухары, где их предки жили со времен Тамерлана. Родители у Аллочки были хорошими стоматологами, и жили они в небольшом собственном доме вполне прилично. Аркадий ввел Аллочку, которая, впрочем, не любила, когда ее называли Шейлой, в круг своих молодых в прошлом киевских родичей. И вот уже Фаина ходила обеспокоенная симпатиями сына, а потому заторопилась домой, пока чего не случилось.
Отъезд назначили через пять дней, купив билеты на теплоход до Марселя, откуда Фаине хотелось проехать на машине через всю Европу, побывать на родине в Киеве и вернуться в Москву к середине мая, когда станет тепло. В мае Аркадию следовало приступить к подготовке к экзаменам за второй семестр в ведущей экономической академии страны, а Фаине было необходимо внести плату за обучение.
Помимо подружки Аркадия, Фаину напугал взрыв на молодежной дискотеке в другом конце города, где погибли двое подростков и несколько молодых людей получили ранения, а также взрыв террориста-смертника в автобусе, где тоже не обошлось без жертв. Автобусами ни она, ни Аркадий не пользовались. Неприятно было сидеть рядом с кусками протухшего свиного окорока, развешенного в салоне и призванного отпугнуть террориста, который не попадет в рай, где его с нетерпением ожидают сорок черноглазых девственниц, если на трупе новопреставленного окажется хотя бы малая частица свинины – животного не чистого.
– Дикость! – узнав об этом от родственников, возмутилась Фаина.
– Хватит, пора уезжать!
Позвонив в Москву, Фаина сообщила о своих планах Мирскому. Тот одобрил, посоветовавшись с коллегами Лужниковым и Виленским, Последний приказал Сокольскому организовать охрану Фаины и «Мерседеса» на всём пути от Марселя до Москвы. Однако роковой понедельник смешал все планы.
 
*
Узнав от Аркадия, что скоро придется уезжать, новая его знакомая, Шейла, «положившая глаз» на обеспеченного молодого человека, к тому же москвича, сильно забеспокоилась.
– Уедет, забудет, – рассуждала неглупая и практичная девушка восемнадцати лет.
А потому следовало поспешить и привязать к себе перспективного юношу. Как это сделать за оставшиеся дни, Шейла-Алочка решила в первый же вечер, пригласив Аркадия к себе в дом, пользуясь тем, что родители отправились в ресторан отмечать юбилей своего доброго знакомого и состоятельного клиента, обязанного отцу Шейлы великолепными протезами.
Вечером, в родительском доме, на своей девичьей постели Шейла отдала Аркадию самое дорогое, что у нее было…
А потом, между ласками, каких Аркадий еще не вкусил ввиду своего малого опыта, взяла с молодого человека клятву в вечной любви. Теперь они занимались любовью все последующие дни и по несколько раз, преимущественно в машине Аркадия, забираясь в дальний конец длинного пляжа, где людей практически не было, и, закрывая наглухо тонированные стекла. Так Аркадий становился рабом страстей своей Шейлы, чего так опасалась Фаина, почуявшая опасность, грозившую ее чаду.
Вот и сегодня Аркадий с Шейлой уединились на пляже, предаваясь страстям, а потом, по обыкновению, оставив сладко дремавшую, умиротворенную Шейлу в машине, Аркадий собрался искупаться и открыл дверцу машины, толком не осмотревшись по сторонам.
В следующее мгновенье, он получил увесистую оплеуху и влетел в салон, упав на едва прикрытую маечкой Шейлу. Шейла завизжала от боли и страха. В машину ворвались двое в джинсах, ярких рубашках и масках спешно натянутых на головы.
Тот, что был выше ростом и сильнее, сел рядом с Аркадием и Шейлой, навел на них миниатюрный «Узи» с глушителем, который держал в руках, облаченных в кожаные перчатки, и приказал на плохом английском сидеть и не рыпаться. Второй террорист, ростом пониже и стройный как юноша, сел за руль и снял маску. По плечам террориста рассыпались черные, словно воронье крыло неестественно блестящие волосы. То что это именно террористы, ни Шейла ни Аркаша не сомневались, а потому, скованные страхом, подчинились, забились в уголок и притихли словно мышки.
Машина тронулась и уже через минуту мчалась по окраине пляжа на север, покидая город. Террорист, державший в руках автомат, на том же плохом английском приказал Аркаше и Шейле одеться. Те подчинились, разыскивая свои вещи, при этом Шейла так и не нашла трусики и натянула джинсы на голое тело, со страхом посматривая на террориста, который едва не касался глушителем ее трепетного тела.
Террорист, севший с ними на заднем сидении, не снимал маску.
– Что Вам надо? Куда Вы нас везете? – подал робкий голос Аркаша, обняв и прижав к себе Шейлу, которую продолжал бить озноб.
– Сидите тихо, и тогда все будет хорошо, едва набрав подходящих английских слов, пояснил им террорист.
В зеркале водителя Аркаша разглядел часть лица террориста, севшего за руль. Это была женщина в темных очках, закрывавших пол лица и с ярко накрашенными губами. Ее носик и подбородок показались Аркаше знакомыми. На пустынном месте, возле заброшенного бетонного сооружения, наполовину врытого в грунт, «Мерседес» притормозил.
Террорист в маске оставил автомат в машине, выволок молодых людей из салона, схватив Аркадия за шиворот правой рукой, а его подружку левой, затащил их вглубь сооружения и наспех привязал за руки к ржавой металлической трубе. Приказав перепуганным до полусмерти молодым людям молчать, террорист заклеил им рты липкой лентой и закрыл железный люк, повесив на сохранившиеся петли массивный японский замок.
Уже в кромешной тьме Аркаша и Шейла услышали рев мощного двигателя бронированного 600-го «Мерседеса», сорвавшегося с места, который стих через несколько мгновений. Они не могли видеть, как второй террорист широко размахнулся и забросил в море хорошо сделанный муляж «Узи» с глушителем и, сняв маску, пересел на переднее сидение. Ближайшие к ним любители морских прогулок были метрах в двухстах и естественно толком ничего рассмотреть не могли.
Машина свернула от побережья вглубь страны, продвигаясь по небольшим дорогам среди апельсиновых рощ от городка к городку, от кибуца к кибуцу, и старательно избегая перекрестков с полицейскими постами. Один раз их все же притормозили, но, увидев за рулем яркую молодую брюнетку и ее улыбчивого спутника, полицейский помахал им рукой, не потребовав документов.

    Далее читай: "10. Рейд"