7. Одесса-мама

«Чтобы в ложь поверили, она должна
быть чудовищной»

                Й. Геббельс, министр пропаганды III-го Рей

Одесса-мама

1.
На Одессу опустилась тихая и по московским меркам теплая весенняя ночь. Туристическая фирма, «Окно в Мир», где предлагались горящие туры в «Святую Землю», была закрыта по причине позднего вечера и выходного дня. Визит в желанное «Окно» был отложен на завтра. «Концессионеры», проголодавшиеся за весь весьма насыщенный событиями воскресный день, начали свой визит в колоритную столицу Черноморского бассейна, какой была, есть и все надеялись, что будет – несравненная Одесса-мама, как любовно величали свой родной город истинные одесситы, с ресторана.
Не разъяснить самым подробнейшим образом историю появления на Земле особого этноса, каким являются одесситы, господин с нескромной фамилией Разумный, он же Станислав Семенович, по имени-отчеству, просто не мог.
Во-первых, он был сам одесситом, как говорится  от «сотворения мира».
Во-вторых, Станислав Семенович был крайне общительным человеком, стремившимся поделиться собственными познаниями и открытиями со «всяким ближним», который пожелает его слушать.
И, наконец, в-третьих, господин Разумный Станислав Семенович, напрочь рассорившийся с женой и тещей, а потому вынужденный коротать вечер в небольшом ресторанчике неподалеку от берега Черного моря, тратя последние деньги на выпивку и закуски, вдруг обнаружил за соседним столиком прекрасную пару. Оба были так хороши, словно это были Адам и Ева, но не обнаженные, по-библейски, а облаченные в облегавшие, по-спортивному светлые брюки, красивые куртки и ослепительно-белые, еще не потемневшие от пыли кроссовки, которые были надеты ими не позже сегодняшнего утра.
Почему посетители ресторанчика, где Разумный был постоянным посетителем, ввиду не прекращавшихся ссор с женой и тещей показались ему библейскими героями, Станислав Семенович объяснить ни в тот момент, и позже, не смог.
Возможно, виной всему были первые сто граммов горилки, или последовавшие сто граммов кальвадоса, или еще сто граммов коньяка, а потом и еще чего-то, правда, под хорошую закуску, но все же «намешал», а потому – основательно «окосел».
«Ева» Разумному очень понравилась, а поскольку он «отмечал» очередную ссору в одиночестве, после трапезы с возлияниями его потянуло к людям.
Здоровьем создатель Разумного не обидел, а потому ему еще было далеко до бесславного конца «загулявшего» клиента, и он подсел к столику очаровавших его новых посетителей ресторана и уставился на Берманов чувственными и печальными глазами.
– Почему Вы так смотрите на меня? – первой не выдержала Ирина. Аркадий же приготовился к нежелательному «силовому варианту», на тот случай, если подвыпивший мужчина лет сорока и килограммов в сто весом позволит себе лишнее.
– Не обижайтесь, пожалуйста, на меня. Вы очаровательная пара, словно Адам ми Ева, но вы не одесситы, и, наверное, иностранцы, – высказался подвыпивший абориген – чернявый, полноватый, с римским носом на бледном лице и с хорошо поставленным русским языком, что оказалось не по силам пану Брунько – уроженцу Львовщины.
– Я художник, а потому с интересом рассматриваю лица, пытаясь понять, что за люди передо мной. По лицу я могу определить происхождение человека, и даже его национальность.
Мое хобби этнология и она помогаем мне разобраться в людях как художнику! – сделал признание в собственном открытии Станислав Семенович.
Вот Ваш портрет, очаровательная незнакомка, навеял мне тему первой на земле женщины, естественно в библейском смысле. Я с удовольствием написал бы Вас! – признался Разумный.
– Так Вы художник? А я навеяла вам тему Евы? – Ирочка заинтересовалась разъяснениями подвыпившего мужчины, с виду интеллигентного, и не похожего на хама,  в прямом, а не в библейском смысле.
– Так где Вы выставляете свои картины? Интересно было бы посмотреть, – поинтересовалась Ирочка.
– В основном в Приморском парке, – скромно ответил художник и этнолог.
– Приходите завтра часам к двенадцати, на Каштановую аллею. Я буду там, увидите мои картины. Художник – это изначально. Когда говорят о большом писателе или поэте, то его называют художником слова, – философствовал знаток библейских сюжетов. – Ещё не знали букв, но рисовали мамонтов и всяких антилоп в пещерах. Теперь не так. Повсюду развилось писак, что маляров, которые побелят и покрасят вашу комнату, но редок между них художник. А гонору и апломбу! – подвыпивший художник и чуткий гражданин Одессы картинно закатил глаза, так словно обращался к богу и вслед за этим выдал наболевшее:
– Знаете, чем отличается маляр от художника? – и, не дожидаясь ответа, торжественно продолжил, с трудом удерживая юмор:
– Маляр красит ровно, а художник – кое-как!      
Гости славной «жемчужины у Моря», как воспевают приморский город, барды, сдержанно рассмеялись, а неугомонный художник добавил:
– Писатель, пишущий романы, поэт – поэмы, тоже художники, а остальные публицисты, ровно излагающие на бумаге всякий вздор – те же маляры. Я вот поэт, художник слова! – вновь вдохновенно закатил глаза талантливый одессит.
– Что же Вы такое написали? – зачем-то поинтересовалась любопытная Ирочка.
– Послушайте отрывок из поэмы, – живо откликнулся художник, ласково посмотрев на Ирочку. –  Это про Вас:

«Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты,
Как мимолётное виденье,
Как гений чистой красоты…»

– Так это Пушкин! – разочарованно заметила Ирочка
– Пушкин? – удивился одессит. – Возможно. Знаете, в голове такая мешанина… – художник хлебнул вина из Ирочкиного бокала.
– Так представляете, теперь в Одессе маляр или газетный писака зарабатывает гораздо больше, чем художник, – посетовал потомственный одессит и вновь хлебнул вина.
Ирочка брезгливо отодвинулась, достала из сумочки зеркальце с помадой и подправила губы. Берман осмотрел небольшой уютный зал ресторанчика, который не пустовал. Публика была занята своими делами, налегая на лангеты, эскалопы, отбивные и прочие блюда и не очень-то посматривала в их сторону. Что касается углового опустевшего столика Разумного, то им интересовался разве что официант, который следил, чтобы клиент не «смылся», не уплатив по счету и сверх того.
– Ну, так кто же мы на Ваш взгляд, господин художник? – припомнив этнологические способности художника, спросил Берман.
– Иностранцы, однозначно. Скорее всего, приехали в наш чудесный город из Москвы или Петербурга, но живете сейчас в одной из европейских стран, скорее всего в Германии.
– Как вы догадались? – сделал удивленный вид Берман.
– Действительно, как? – спросила Ирочка.
– Сам не знаю, интуиция… – искренне признался художник с печальными темно-карими и влажными глазами.
– Позвольте всё-таки узнать Ваше имя, – напомнил художнику Берман.
– Простите! Начал разговор и не представился, – спохватился художник.
– Я немного выпил по случаю скандала, который учинили мне жена и теща. Представляюсь: Разумный Станислав Семенович, одессит в восьмом поколении. Мой предок приехал на волах из Жмеринки на то место, где основатель нашего города дюк Ришелье проложил первую улицу, названную его именем… – Так по полной программе представился Берманам художник. То, что он рисует и увлекается этнологией, а так же то, что имеет жену и тещу, и постоянно ссорится с ними, – «концессионеры» уже знали.
– Аркадий Вайнер, – наобум назвался Берман, по многим соображениям не называя прочих своих ранее «засвеченных» выдуманных фамилий.
– Ирина Вайнер, – повторила Ирочка, удивляясь фантазии супруга, так она все чаще и чаще называла Бермана про себя. Ей так очень хотелось и очень нравилось. А сама подумала:
– Вот угораздило назваться именем известного писателя!
Такая метаморфоза не осталась незамеченной Станиславом Семеновичем.
– Так это Вы – Аркадий Вайнер, снявший «Черную кошку» со Славой Говорухиным и с Володей Высоцким на нашей Одесской киностудии? – хитро прищурился Разумный.
– Ни в коем разе! Всего лишь тёзка и однофамилец, – невозмутимо уточнил Берман.
– Однако интересная у Вас фамилия, совсем не соответствующая Вашему облику и облику Вашей прелестной супруги, портрет которой мне безумно хочется написать!
– Не надо ничего писать, тем более безумно! – решительно запротестовала Ирочка.
– Хорошо. Не буду Вас писать! – извинился Разумный.
– А какая же фамилия соответствует нашей внешности? – поинтересовался Берман.
– Не стану фантазировать, но Ваша славянская внешность неоспорима. То же самое могу сказать в адрес Вашей супруги словами любимого мною Александра Сергеевича Пушкина:
 
  «Прекрасны дочери славян!»

– Изрёк Разумный.
– В таких вопросах Пушкин был большим авторитетом, – охотно согласился Берман, по-новому взглянув на Ирочку.
– А вот в моих жилах течет кровь очень многих народов, как и в нашем классике – Александре Семёновиче, – продолжил Разумный.
– Сергеевиче! – поправил Берман.
– Вот именно, –  согласился художник
– А разве он Ваш классик? – удивилась Ирочка.
– В Киеве нас убеждали, что ваши классики Тарас Шевченко и Леся Украинка. А Пушкин и даже Гоголь уже москали.
– Так то ж в Киеве, – Разумный недовольно растянул широковатые и чувственные губы человека высокого искусства.
– Киев и Одесса – две большие разницы. Это Вам расскажет каждый одессит, которого Вы остановите на Дерибасовской или возле Привоза, – объяснил гостям Разумный.
– Одесситы – особый этнос. У нас, на берегу Черного моря смешалось многое, в том числе и люди. Во мне течет украинская и еврейская, румынская и польская, венгерская и греческая кровь, но нет ни капли русской, – легко вздохнув, признался Станислав Семенович Разумный.
– И в то же время, я, потомственный одессит, свободно владею русской речью и никакой другой и как никогда чувствую себя русским, советским человеком! В хорошем смысле этого слова, – споткнувшись на предпоследнем слове и воровато оглянувшись на посетителей ресторана, зачем-то уточнил художник. – Английский язык изучал в школе, но Вы же знаете, какие там дают знания, – после небольшой паузы виновато, с горечью, добавил он.
– Пока Москва и Киев дерутся из-за газа и трубы, Одесса-мама готовиться «отплыть» совсем в другую сторону. Я думаю, что Запад нас поддержит и предоставит статус «порто-франко».
– Что это? – не поняла Ирочка.
– Свободный международный порт, свое правительство, своя валюта с портретом дюка Ришелье! – размечтался вольный одессит Разумный. Налил в опустевший бывший Ирочкин бокал белого вина и выпил. Вот здесь-то и закончилась «природная интеллигентность» потомственного одессита.
Точно такие же разговоры слышал от одесситов двадцатых годов прошлого века Остап Ибрагимович Бендер, по делам заехавший в Черноморск, которым классики прикрыли мамочку-Одессу, очевидно опасаясь, что книга будет подвергнута цензуре. Так вот, те недалекие черноморцы-одесситы так же наивно полагали, что в деле обретения желанной независимости им помогут Чемберлен и Деладье вместе со всем остальным Западом.
– Одесса граничит непосредственно с Марселем, а не с Киевом и уж, конечно не с Москвой! – шумели коренные местечковые одесситы, собираясь на знаменитом углу Дерибасовской и Ришельевской под сенью памятника основателю своей «нации и государства». Закончились эти собрания странным образом. Налетчики на том углу обидели бабушку, возможно специально засланную, и место взяло под контроль ЧК.
Об этом нехорошем эпизоде блатные даже сочинили песенку, но напевать ее не стоит по этическим соображениям.
Но вернемся в приморский ресторанчик. Вот что там происходило:
– Мы сегодня немало походили по городу, но людей в морской форме практически не видели, – заметила Ирочка.
– Да их почти и не осталось, – ответил Разумный, бессовестно любуясь красивой молодой женщиной, какой давно не встречал, естественно с позиций художника.
– Одесский торговый порт перепродан уже несколько раз и прилично разрушен. Все, что было ценного, продано или растащено. В том числе и суда. Бывшие одесские сухогрузы, танкеры и буксиры с нашими экипажами теперь плавают под флагами разных, в том числе африканских стран, уклоняясь от налогов. Возят контрабанду и сидят за это в африканских тюрьмах, в газетах пишут, – подчеркнул Разумный.
– А эта история с нашим кораблем, который тайно вывозил из Европы по Дунаю ядерные отходы, чтобы опять же тайно закопать их в степи под Херсоном, где «высокие травы», – едва не запел старую революционную песню Разумный, но вовремя остановился. – Так вот, их обнаружил в устье Дуная «Интерпол». Груз надо вернуть назад, но Румыния не пускает судно в Дунай, а наши не разрешают причаливать к берегу. Представляете, матросики уже год болтаются в море возле Змеиного острова, а воду и еду им сбрасывают с вертолета. Жены их проплакали все глаза, но что теперь делать – никто не знает! – горько и искренне посетовал Разумный.
– Так, что моряков в городе почти нет, да и евреев в Одессе все меньше и меньше. Уезжают, кто куда. Кому повезло – в Германию, Кому меньше – в Америку. А кому уж совсем – сами понимаете куда…
– Вот и я, пожалуй, скоро отбуду именно туда, – признался сильно захмелевший художник.
– Китайцев в городе больше, чем евреев. А ведь без нас – Одесса совсем не Одесса…
– Да уж, – подумал Берман, которому совсем надоел пьяный художник со своими переживаниями.
– И что общего между моряками и евреями? – Провела странные параллели Ирочка, но промолчала, а Разумный, от общества которого было пора освобождаться и самым решительным образом, продолжал изливать мысли и слова:
– Мой сосед перебрался сюда из Молдавии в девяносто втором, кода шли бои за Бендеры между националистами и казаками, а в прежде чистеньком и уютном Кишиневе висели плакаты:
«Русских за Днестр! Евреев в Днестр! Хохлы – сами разбегутся!» – едва не плакал от обиды художник.
– Сейчас он уезжает в Израиль. Вот как далеко! – всхлипнул художник и отпил глоток вина из Ирочкиного бокала.
– А знаете, какой государственный строй скоро окончательно установится в нашем мире? – неожиданно озадачил Берманов художник, которого продолжали распирать политические проблемы.
– Какой же? – толком не поняв о чём это, спросила Ирочка.
– Криминализм! – осмотревшись по сторонам и понизив голос, доверительно сообщил Разумный.
– Вот как! С чего Вы это взяли? – удивился Берман.
– Интуиция и наблюдения, – невозмутимо ответил художник. – Был на земле феодализм, потом наступил капитализм, потом социализм с коммунизмом, и вот теперь мы все идём к криминализму. Иного нам грешным не дано. Чувствую. Сам не читал, но говорят что про это закодировано и в Торе и в Библии и у Нострадамуса…  – иссяк, наконец, навязчивый интеллект Разумного. Опьяневший непризнанный художник вновь потянулся к Ирочкиному бокалу, вряд ли осознавая, что Берман в душе с ним согласился, припомнив, какими делами приходится теперь заниматься. Да и фамилия художника была совсем не случайна – весомо подчёркивала проницательный ум, хоть и под хмельком.
Берманы собрались расплатиться с официантом, проститься с «набравшимся» художником и философом, свободно распивавшим вина из чужих бокалов, и, взяв такси, отправиться на поиски гостиницы. Завтра был очень важный день. Предстояло приобрести «горевший тур» в «Святую Землю» и отправиться туда на теплоходе «Гетман Мазепа», который отойдет от причала в 20:00. Билетов на теплоход тоже пока не было.
Берман, как и подобало мужчине, достал бумажник и стал отсчитывать купюры в гривнах услужливому официанту, владевшему начальной математикой так скверно, что даже первоклассник смог бы обнаружить грубейшие ошибки в его расчетах.
– Кого я вижу! Вечер добрый, Стасик! – послышались вдруг возгласы в адрес художника, который норовил выпить еще вина из Ирочкиного бокала.
– Неужели ты опять поругался с женой и тещей – этими мегерами, каких не жалко утопить в море! – продолжал словоблудить высокий тощий господин с пренеприятнейшим лицом, напоминавшим хищную птицу.
– А это что за люди? – обняв Разумного за плечи, спросил его приятель не к месту и не ко времени появившийся в зале, к тому же не один. За ним, с трудом протискиваясь между столиками, пробирался полный антипод – низенький и очень толстый человечек, с остатками рыжих волос на голове, с усиками-мочалками и молчаливый.
– Добрый, добрый! – отозвался Разумный, узнав знакомых по портретам, которые когда-то писал.
– Это мои новые друзья. Я пригласил их завтра в парк смотреть картины. Знакомьтесь – супруги Вайнер, заехавшие к нам то ли из Германии, то ли из Москвы, точно не понял – представил сразу посвежевший Станислав Семенович, Аркадия и Ирочку, расплатившихся с официантом и готовых покинуть ресторан.
– А это Миша Каптанаки и Тарасик Ковун!
Берман слегка кивнул прибывшим и стал подниматься из-за стола, не сразу ощутив с какой силой сжала ему руку Ирочка. Она была бледна и растеряна. Худой высокий брюнет с орлиным профилем, представленный Разумным как Каптанаки, внимательно разглядывал Ирочку, которая пыталась отворачиваться от его черных словно уголья неприятных глаз.
– Куда же Вы, останьтесь! – запротестовал Разумный.
– Нам пора, – ответил Берман. – Завтра уезжаем, а дел еще невпроворот.
– Ну вот, все уезжают! – обиделся Разумный, который тоже хотел уехать подальше от жены и тещи хотя бы на недельку, да в кармане было пусто, оттого, что картины покупались плохо.
– Миша, друг! Хоть ты посочувствуй. Возьми меня с собой в Грецию, а я напишу твой портрет на фоне Парфенона! Ну возьми, Миша!
– Это, Стасик, не возможно. Во-первых, у тебя нет заграничного паспорта, а во-вторых – завтра ты помиришься с женой и с тещей, и будешь на меня сердиться.
– Если я уеду, то как я с ними помирюсь? – попытался оправдаться Разумный.
– Представляете, – художник обратился к Берманам.
– Миша и Тарасик уплывают завтра в Грецию, в командировку, на роскошном корабле «Гетман Мазепа», а я остаюсь на Каштановой аллее, которая мне так осточертела!
– Каштаны только начинают распускаться, Стасик. И ты увидишь наш корабль, а мы помашем тебе ручкой, – успокоил Каптанаки Разумного, не сводя глаз с Ирочки.
– Да, да, помашем, – подал, наконец, писклявых голосок, Тарасик Ковун и в самом деле напоминавший формами то ли бабу, то ли перезревший арбуз.


*
Всю недолгую дорогу до частного готеля «Ницца», куда их вез таксист, дежуривший у ресторана, и знавший, где сдаются на ночь номера для любовников и остальных приезжих, Ирочка едва не плакала, а на вопрос Аркадия: «что с ней?» – Стоически молчала и закрывала лицо руками. Не понимая в чем причины ее такого состояния, Берман был напуган, как никогда. Ведь Ирочка была для него безмерно дорога. Она стремительно вошла в его жизнь, и жизни без нее Аркадий просто не представлял.
– Не заболела ли? Не отравилась? – беспокоился Берман. – Скорее бы добраться до гостиницы, а там, быть может, и придется вызывать врача.
Таксист, заметив муки молодой женщины, проникся состраданием, и без помех доставил их в дорогую, но свободную гостиницу, где номера можно было выбирать.
Формальности, слава богу, были выполнены в одно мгновение, администратор лишь едва взглянул на паспорт Бермана и что-то записал в «книгу гостей», велев скучавшей горничной проводить приезжих в номер. Дверь захлопнулась. Они остались, наконец, наедине.
Ирочка бросилась к Аркадию в объятья, уткнулась в грудь лицом и разрыдалась. Через минуту, утолив в слезах острую душевную боль, дрожавшим голосом рассказывала об ужасном работорговце Каптанаки, который так неожиданно возник на их пути.
– Его нельзя ни с кем спутать! – дрожала Ирочка всем телом, вспоминая весь ужас своего рабского положения в Каире, откуда пять лет назад ее вырвал Тартасов. Вновь открылись старые раны, отзывавшиеся невыносимой душевной болью.
Горько всхлипывая, Ирочка поведала Берману, как этот подонок неизвестного происхождения и с греческой фамилией, избивал ее, истязал морально и физически, грозился изнасиловать, убить, и даже расчленить на части, если она не выполнит всех прихотей отвратительных арабских и прочих грязных и вонючих богачей-клиентов.
Такой же участи подверглись и все ее подружки, обманом вывезенные в Каир, где оказались в сексуальном рабстве.
Выговорившись, Ирочка немного успокоилась, ощутив огромную моральную поддержку Бермана.
– Скажи, ведь ты мой настоящий муж, а я твоя жена? – затаив дыхание, спросила Ирочка в столь трудную минуту ее жизни.
– Да, Ирочка, ты мне жена, любимая моя и настоящая! – он был искренен, и сам хотел задать ей этот же вопрос. Она его опередила.
– И слава богу! – ведь он боялся своего вопроса.
– А вдруг откажет. Скажет что-то вроде – мы компаньоны, а если в шутку, то «концессионеры», как они себя назвали с самого начала, вспоминая историю о «Великом комбинаторе» О. Бендере.
– Я читала в газетах. Каптанаки с еще тремя такими же негодяями осужден на десять лет заключения в колонии строго режима! Прошло всего пять лет, а он на свободе, и вышел, очевидно, не вчера! – возмущалась Ирочка, сжимая кулачки.
– Он мне за все ответит! Ответит за мою жену! – в душе поклялся Берман.
– Ты слышал. Этот Каптанаки вместе с рыжим Кавуном отплывают завтра на нашем теплоходе!
– Слышал…
– Так может быть нам не надо плыть с ними? – мучительно спросила Ирочка.
– Нет, Ирочка, очень даже надо! – решительно ответил Берман.
– Не бойся ничего. Я с тобой!
– Как думаешь, он узнал тебя?
– Думаю что да. Смотрел на меня, как удав на кролика, – с неподдельным страхом призналась Ирочка.

2.
Высокие и могучие как дубы, на которых восседал некогда Соловей-разбойник, Братья Качко, Василий с Валерьяном нагрянули в именье разнесчастного пана Брунько в одно мгновенье лишившегося капитала едва ли не в половину миллиона долларов, с наступлением темноты.
Оставив джип у ворот и тыча охране свои удостоверения офицеров УВД и «Интерпола» с широкими полномочиями, братья Качко, не знавшие ни слова по мове, отматерили «тупых хохлов» на самом, что ни на есть «великом и могучем» за то, что те решились задавать им глупые вопросы.
Затем, применив силу, загнали охрану в пустующий бокс подземного гаража, заявив, «что так надо»! Разъединив попутно телефонную связь, агенты олигарха Виленского, чьи капиталы едва ли не превосходили весь бюджет незалежной, в жесткой форме допросили семейство Брунько, не обращая внимания на истерику пани Марианны, на слезы Яночки, обугленный подарок которой завезли в гараж к обеду, и на жалкие протесты, а потом и извинения главы семейства.
– Вы приютили в своем доме опасных международных преступников, пан Брунько! – пугал брат Василий предпринимателя, еще утром мечтавшего разбогатеть на поставках сала в виде кондитерских изделий в богатую Германию, которой верно служили его дед и дядя.
– За это Вам придется ответить. Возможно здесь и сейчас! – помогал запугивать Брунько брат Валерьян, положив на стол огромный пистолет «Стечкина» с обоймой в два десятка патронов, хищно блестевший вороненой сталью.
– Но я же ни в чём не виноват! – пытался оправдываться пан Брунько.
– Он, то есть пан Пульман, – Брунько с перепуга забыл назвать немца герром, – представился коммерсантом, представителем германской компании, ой, я не помню какой, очень уж сложное слово, но у меня была их визитная карточка!
– Давай ее сюда! – потребовал Валерьян.
– У меня ее нет, – признался Брунько.
– Где она? – грозно призвал его к ответу брат Василий, всем своим видом давая понять, что не станет ни с кем церемониться.
– Потерялась. Пан Пульман и его супруга собирались погостить у нас, но пропали, а машина сгорела. Остался чемодан… – Брунько выдохся на этом слове.
– Какой чемодан! – рявкнул брат Валерьян, приводя Брунько в чувство.
– Их чемодан. Он остался в комнате. Там должны быть визитные карточки, так сказал пан Пульман.
– Немедленно принесите сюда чемодан! – потребовал брат Василий от пани и панночки Брунько, дрожавших как осиновые листочки на осеннем ветру.
Дамы поспешили исполнять приказ огромных как шкафы и свирепых, словно тигры агентов «Интерпола», а пан Брунько подробно описал внешность супругов Пульман. Все показания братья Качко оперативно заносили в персональные ноутбуки, чтобы потом сличить.
Едва они окончили, спустились сверху пани с панночкой со злополучным чемоданом.
– Каковы были дальнейшие планы преступников. Куда они собирались ехать после вас, – задал вопрос брат Валерьян.
– Собирались в Донецк и в Москву, но потом пан Пульман передумал и заявил, что поедут в Прибалтику, – вспомнил как на уроке в школе пан Брунько.
– Ценная информация! – переглянулись братья Качко.
Большего от семьи Брунько братья добиться не смогли, и, захватив с собой чемодан, исчезли так же стремительно, как и появились. Заревел мотор их мощного «Гранд Чероке», и таинственные агенты УВД и «Интерпола» по совместительству, неожиданно для местных правоохранительных органов появившиеся в имении пана Брунько, растворились в чудной украинской ночи, профессионально затратив на всю операцию чуть более четверти часа.
– К утру, поменяв на машине номера, они уже мчались по Киевскому шоссе в районе подмосковной Апрелевки.

3.
За ночь Ирочка успокоилась и даже выспалась, свернувшись калачиком и прижимаясь к Аркадию, который за несколько часов, сэкономленных от сна, наметил и проработал до мелочей оперативный план действий на следующий день. Он понимал, что этот день станет воистину трудным и насыщенным до предела, оправдывая заслуженную славу понедельника.
С туристической фирмой «Окно в Мир» у Берманов хлопот не было. Вчера на «Святой Земле» прогремели еще два взрыва, устроенные террористами. Жертв было гораздо меньше, чем желающих отказаться от опасного тура, а потому на Берманов накинулись клиенты, не хотевшие терять проценты от стоимости путевок, которые они стремились сдать, и нанести тем самым финансовый ущерб «Окошку в Мир».
– Возьмите наши путевки! Мы сейчас все переоформим! – умоляли пожилая чета и их сорокалетний неженатый отпрыск из Киева, мечтавшие взглянуть на землю «Ветхого» и «Нового» Заветов, на «Стену Плача» и «Вифлеемский вертеп», где появился на свет Иисус Христос – словом на прародину самой передовой части человечества, к которой относили и себя.
Активные киевляне совали свои документы одуревшей от шума девушке – сотрудницы фирмы, объясняя ей как надо все исправить и переписать на молодую пару, не боявшуюся террористов.
– Ну а куда я дену третью путевку? – резонно вопрошала сотрудница турфирмы.
– Третью перепишете еще на кого-нибудь, – предлагала тучная и активная мать семейства.
– Да на кого? – не унималась сотрудница.
– На кого хотите!
– Кроме этих двоих, никто больше не хочет. И почему я должна переоформлять Ваши путевки. Не хотите ехать, не надо было покупать! Станьте в общую очередь и ждите, когда начальство разрешит вернуть Вам деньги.
– Ага! За вычетом тридцати процентов! Это грабеж! – возмутился уже отец семейства.
Вслед за ними возмутились еще две семьи отказников, и двое одиночек, не желавших ехать туда, где загремели взрывы.
И только молодые люди, едва вступившие в брак, и собиравшиеся в двухнедельное свадебное путешествие в «Святую Землю» на теплоходе «Гетман Мазепа», робко заявили о своих намерениях поменять дорогой и небезопасный тур на что-нибудь поближе и подешевле, ну, например, в Болгарию, сделали нашим «концессионерам» интересное предложение.
– У вас есть и билеты на «Мазепу»? – спросил  молодоженов Берман.
– Конечно, есть! – ответил юный муж.
– В каком классе?
– В первом! В первом классе! – ответила юная невеста с веснусчатым носиком, но хорошенькая.
– Отлично! Берем! И путевки и билеты, с которыми нам вместе следует пройти к кассам порта, – объявил свое решение Берман.
Вот так удачно начинался день. Тур на двоих, на две недели и вместе с ним билеты на теплоход! Не в люксе, но в первом классе, в двухместной каюте! Чего еще можно желать!
Быстро переоформив путевки и уплатив положенные деньги молодым, они наняли такси и устремились в пассажирский порт, где так же все прошло удачно. Довольные молодожены, с сердец которых слетел тяжелый камень, поспешили домой, стремясь поскорее долюбить друг друга, а наши «концессионеры» чуть-чуть расслабились и отправились по магазинам закупать одежду и обувь в путешествие по тем местам, где тепло и ярко светит солнце. Ведь даже чемодан, который был у них единственным, теперь исследуют сотрудники «компетентных органов». Они же составляют фото-роботы владельцев чемодана, предположительно переместившихся в направление Прибалтики.
Но это там, в Киеве, а может быть и в Москве, которую опять затянули снежные тучи сверху, а снизу слякоть, вредная для ног и старой обуви.
А в городе у моря было тепло, проклюнулась свежая зелень на деревьях и кустах. На скверах и в парках цвели тюльпаны и нарциссы, маргаритки и гиацинты, наполняя воздух ароматами весны.
Ирочка бывала в Одессе в детстве, еще до перестройки, когда был жив папа. Они всей семьей приезжали в шумный и зеленый, полный фруктов южный город в августе. Жили в старой гостинице, на Дерибасовской улице, которая называлась «Большая Московская», днем ходили загорать и купаться на пляж, а по вечерам гуляли в Приморском парке. Хорошее было время…
Берсенев мало где побывал, разве что на войне. В Одессе не был тоже, и очень радовался, оказавшись на знаменитой Потёмкинской лестнице, по которой торжественно и не спеша, они спустились к морю.
Хотели, было зайти на Каштановую аллею, взглянуть на творчество Разумного, но вовремя передумали.
– Да ну его к чертям с его картинами и этнологией! Наговорил вчера спьяну чёрти чего!   
До отхода теплохода оставалось еще несколько часов, но настроение Ирочки стало портиться. Она опять вспоминала мерзавца Каптанаки, с которым, несомненно, придётся встретиться на теплоходе. Берман, как только мог, успокаивал ее, а сам купил на знаменитом Привозе, торговавшем теперь помимо сала, помидоров и прочих фруктов всяким барахлом, кожаные перчатки, увесистый японский замок и небольшой бинокль с шестикратным увеличением.
– Зачем тебе перчатки и замок? – удивилась Ирочка.
– Надо, – коротко и ясно ответил ей Аркадий, и предложил пройти на теплоход пораньше.
Ирина согласилась. Она очень устала, мечтала закрыться в каюте и прилечь отдохнуть.

*
Пока Ирина отдыхала, Берман быстро обследовал весь теплоход от трюма и до верхней палубы и от кормы до носа, не забывая наблюдать за посадкой пассажиров.
Вот на пристани появились Каптанаки и Ковун, а с ними ещё четыре молоденькие девушки, робко жавшиеся друг другу во время паспортного контроля. Потом все прошли через рамку металлоискателя, выложив из чемоданчиков, сумок и карманов металлические вещи. Берман рассмотрел их в бинокль. Ничего интересного кроме складных ножей он не заметил.
Точно так же он выкладывал на столик перед рамкой свои звенящие вещи и в первую очередь полукилограммовый японский замок. Портовый милиционер повертел замок, потребовал ключи, открыл, закрыл, и, убедившись, что внутри нет никакой взрывчатки, вернул владельцу.
Девушки, которые прибыли вместе с Каптанаки и Ковуном были тем самым «живым товаром», который новые работорговцы везли обманом за рубеж.
– Как хорошо, что этого не видит Ирочка, – подумал Берман.
– Хорошо бы с этими мерзавцами покончить до Варны, в которую «Мазепа» зайдет завтра утром.
Братья-болгары помогут девчонкам – украинкам или молдаванкам вернуться в свои нищие села и быть может не делать больше глупостей. Следующей стоянкой был Стамбул, а там уже турки и все будет для девушек гораздо сложнее.
Работорговцы не знают, что он и Ирочка на теплоходе, и это обстоятельство обнадеживало Бермана, а руки так и чесались поквитаться с негодяями. Каптанаки, поднявший руку на Ирочку и принуждавший ее торговать телом, был ему ненавистен. В этом чернявом негодяе ему виделся «отмороженный боевик», каких  «мочил» в горах Кавказа, будучи капитаном армейского спецназа. Каптанаки был им приговорен и доживал последние часы. Ничто не могло остановить в этой беспощадной и справедливой мести капитана Берсенева. Да и его подельника Ковуна не следовало оставлять в живых.
– Вот только как их выманить на палубу когда стемнеет, а пассажиры разойдутся по каютам? – Над этим надо было крепко подумать, а пока не попадаться негодяям на глаза.
Надев бейсболку и темные очки, Берман проследил за интересовавшими его пассажирами. Все ехали палубой ниже, вторым классом. Девушки в четырехместной каюте, а Каптанаки и Ковун в соседней – двухместной.
Разместив девушек в каюте, работорговцы закрыли их на ключ снаружи и отправились в ресторан отужинать. Теплоход отвалил от пристани под грохот прощального марша и утонувших в бравурной музыке криков провожающих и отплывавших.
От такого грохота Ирочка наверняка проснулась, и Берман опасался, что, невзирая на его запреты, она может выйти из каюты и попасть случайно на глаза Каптанаки. Риск такой был, но вначале следовало убедиться, куда отправились работорговцы, а потом бежать в каюту к Ирочке и лучше всего запереть ее там.
После восьми вечера, когда отплыл теплоход, стало быстро темнеть и похолодало.
Берман шел вслед за работорговцами, профессионально избегая попадать им на глаза. Ресторан второго класса им «не показался» и работорговцы поднялись на палубу первого класса, зашли в бар и разместились за отдельным столиком, очевидно намереваясь выпить и перекусить.
Пока Каптанаки и Ковун, пребывавшие, судя по их по их довольным, но все-таки мерзким лицам, в хорошем настроении, закурили и заказывали напитки с закусками, Берман «слетал» в каюту и убедился, что Ирочка слушается его, и никуда не выходила.
– Тебя так долго не было, мне страшно! – встретила его такими словами Ирочка, которой и в самом деле было не по себе. Берман видел это по ее лицу.
– Ты видел их?
– Да. У меня мало времени. Закройся изнутри и жди меня. Ничего не бойся. Через час, самое большое, через два я вернусь. Все будет в порядке.
Откроешь, когда постучу три раза, через длинные интервалы, вот так. Берман постучал по столику.
– Запомнила?
– Да
Берман обнял Ирочку и поцеловал.
– Ведь ты у меня умница. Правда!
– Правда. Иди, я буду ждать. Удачи тебе. – Берман почувствовал, она догадывалась, что произойдет в течение этого или последующего часа.
Ирочка вспомнила, как ловко и профессионально Берсенев уложил на снег, нейтрализовав двух крепких парней в длинных черных пальто и черных шапочках, которые остановили их «Десятку» на заснеженной сибирской дороге чуть более месяца назад. Она гордилась мужем. Он был опытным, сильным и хорошо развитым мужчиной.
Берман открыл чемодан, взял коричневые кожаные перчатки и японский замок. Зачем ему все это сейчас, Ирочка представляла себе плохо, но ничего не сказала, только еще раз поцеловала мужа и заперлась в каюте изнутри.

4.
Виленский улетел по неотложным делам в Лондон, Лужников «слег» в Кремлевскую больницу. У него внезапно сильно разболелась печень, подорванная еще в молодости на трудной комсомольской работе, когда ночами напролет приходилось «керосинить» вместе с начальством, соратниками и комсомолками-подругами, обмывая удачи и просчеты в такой не простой работе.
На хозяйстве, как всегда, остался Мирский, которому Виленский переподчинил на время своей поездки штаб Сокольского, денно и ношно руководивший поисками пропавшей Ирины Воробьевой.
Сегодня утром поступила срочная информация о первой удаче. Ее доставили агенты Сокольского из Киева. Мирский немедленно пригласил Сокольского и этих парней в свой загородный дом, чтобы выслушать информацию из первых уст и наметить ход дальнейших действий. О первой удаче он информировал Лужникова. Виленского в Лондоне информировал лично Сокольский.
По описаниям мужчины и женщины, угнавших у дочери пана Брунько двухместный «Макларен», принадлежавший Тартасову, и проданный его вдовой около двух недель назад, оперативные подчиненные Сокольского, обладавшие самой современной техникой, успели составить фотопортрет, который очень напоминал внешность пропавшей Воробьевой, которая, как ранее предполагалось, должна была находиться где-то в Европе, западнее Польши. Что же касается мужского фотопортрета, то можно был предположить в нем лицо того самого Олега Берсенева, который пропал вместе в Воробьевой. А этот «фрукт», по мыслям Сокольского изучившего его послужной список, был «тертым калачом».
Агенты Сокольского Василий и Валерьян, носили разные фамилии, но очень походили на братьев – умел таки подбирать кадры шеф! Агенты, которым по результатам, достигнутым в ходе молниеносного рейда в Киев, было обещано крупное вознаграждение, выкладывали перед олигархом Мирским и своим шефом вещи из чемодана, конфискованного в имении пана Брунько.
Пожилой, но опытный специалист-криминалист исследовал вещи, предполагаемых Берсенева и Воробьевой на наличие отпечатков пальцев. Образцы «нужных пальчиков» имелись. «Пальчики» Берсенева были получены по каналам МВД, «пальчики» Воробьевой были сняты с предметов, изъятых в ее московской квартире, за которой было установлено круглосуточное наблюдение.
Отпечатков пальцев на ручке и коже чемодана, эксперт-криминалист, как ни бился, обнаружить не смог. Скорее всего, они были тщательно затерты, а в чемодане лежало лишь белье и кое-какая одежда, не хранившая следов от пальцев.
Никаких других улик, указывавших на то, что вещи, в основном женские, принадлежали Воробьевой, обнаружить не удалось. Оставалась аналитика, в которой Сокольский, возглавлявший некогда аналитический отдел в спецслужбах бывшей большой страны, был особенно силен.
– Итак, что мы имеем? – анализировал и одновременно докладывал Мирскому Сокольский.
– Из семи коллекционных автомобилей покойного Тартасова, три автомобиля были угнаны. Один, из них – «Мерседес-Бенц Макларен» угнан и найден спустя два часа сожженным в лесу под Киевом. Здесь у них что-то сорвалось. Кроме того, нам не ясно по какой причине сгорел «Макларен», – Сокольский картинно развел руками.
– Два других автомобиля – «Майбах –57» и «Майбах – 62» угнаны, и поныне находятся в розыске.
А если предположить, что во всех случаях действует одна и та же преступная, – Сокольский споткнулся на этом слове, но, спохватившись, энергично продолжил, – группа, которая засветилась в Киеве при угоне «Макларена» у некоего бизнесмена средней руки по фамилии Брунько? Их фотопортреты составлены по словесному описанию пострадавшего, его жены и дочери.
Если группа злоумышленников, предположительно Берсенев и Воробьева, похищает уже третий автомобиль из дорогой коллекции покойного Тартасова, и это наводит на мысль, что угоны продолжатся.
– Нет, первый «Майбах» был угнал другими лицами, и следы заказчика ведут на Северный Кавказ. Вам же это известно, Сокольский! Не валите всё в одну кучу, не надо!
– Я только предположил, – принялся оправдываться Сокольский. – Что если они заодно с этими абреками?
– Исключено, – первая машина не их рук дело, – поморщился Мирский, не переносивший глупости подчинённых.
– Вы правы-с, – по-холуйски поспешил согласиться с боссом Сокольский. – Кстати, не пригласить ли нам Фаину и ее друга, видевших «франта», угнавшего ее второй «Майбах», который так нигде и не «засветился». Мы покажем ей фотографию Берсенева, полученную по каналам МВД. Думаю, она его опознает, – предложил Скольский.
– Не получится, Фаина и Вовчик вчера улетели Израиль, где у родственников гостит ее сын Аркадий. Предположительно, вдова пробудет там до пасхальных празднеств, – объявил Мирский. – Так, что ищите других свидетелей.
– Непременно-с найдём-с! – подтвердил, Сокольский, поспешив исправить свою оплошность, так как был не в курсе, что вдова уже выехала.
– Жаль, что нет тех «козлов», которые упустили их в Сибири! – подумал Сокольский, приказавший немедленно уволить своих нерадивых и битых агентов. Конечно, можно было их разыскать. Впрочем, он и так был уверен, что те опознают именно Берсенева. Других вариантов не было. Слишком многое здесь сходилось. Проблема заключалась в том, что ему не были известны их нынешние имена и фамилии, а «Михельсоны» или «Пульманы» – это для идиотов, вроде Фаины или киевского бизнесмена Брунько.
– Конечно, можно было попробовать найти те структуры в соседнем дружественном государстве, которые помогли обзавестись им новыми документами, но это было не безопасно. Можно было нарваться на большой скандал, и так потеряли двух человек. Как говориться, «не лезь в чужой монастырь со своим уставом»… – размышлял Сокольский.
– Жаль, что скончалась мать Берсенева, которая, определенно, могла ответить на большую часть вопросов.
 «Тертый калач» этот Берсенев, – от мыслей, что тот рано иди поздно узнает о причинах кончины матери, Сокольскому становилось не по себе. Инстинктивно Сокольский стал опасаться мести бывшего офицера армейского спецназа, который прошел «горячие точк». Поэтому следовало любой ценой выследить его и уничтожить.
– Одно, несомненно, они будут разыскивать, и угонять следующие машины. Зачем, пока не понятно. Возможно, им нужны деньги, хотя такие редкие машины непросто продать. Как бы то ни было, но тенденция налицо. Куда же они двинутся дальше? – размышлял Сокольский.
– Вот именно, куда они направились из Киева? – угадал его мысли проницательный Мирский.
– За сыном Фаины они вряд ли последуют. Далеко и слишком опасно. Логичнее подождать, когда Аркадий вернется, и подкараулить его в Москве, если, конечно же, он не продаст бронированный 600-тый «Мерс» в Израиле, – анализировал ситуацию Сокольский.
– Может продать, но не продаст. Я переговорю с Фаиной. Нам удобнее устроить засаду в Москве, – успокоил его Мирский.
– Ваши ребята, – Мирский кивнул на застывших, словно истуканы Василия и Валерьяна, – сообщили, что «супруги Пульман» собирались в Прибалтику. Возможно, необдуманно выдали свои планы. Как считаете, Сокольский?
– Очень даже может быть-с, господин Михаил Борисович! – с радостью подтвердил догадку босса бывший генерал и аналитик.
– А что у нас в Прибалтике? Напомните, – потребовал Мирский.
– «Бентли». В Риге, – Сокольский четко знал, где что находится.
– Не забывайте, что есть еще двухместный «Порше Каррера» в Питере. Тоже Прибалтика.
– «Порше» под таким плотным прикрытием, что нам там и делать нечего. Вы же знаете, кто им владеет! Да и Питер «не та Прибалтика», – добавил Сокольский.
– Пожалуй, Вы правы, Сокольский. Пока они не готовы взять «Порше». Скорее всего, он им не по зубам, а потому они займутся тем, что полегче. Это «Бентли» и «Ролс-Ройс».
– Именно так-с, господин Мирский, – охотно согласился Сокольский, преданно смотревший на босса обожающими глазами.
«Ролс-Ройс» тоже в надежных руках. Батоно Гиви Гомикадзе окружил себя целой гвардией «головорезов», и подступится к нему не просто-с!
– Да, этот Гиви ведет себя словно князь, а князю полагается вооруженная свита, – зло усмехнулся Мирский.
– Может быть его предупредить?  – минутой позже подумал Михаил Борисович, но тут же выбросил эту мысль из головы, зная каким подлецом был этот Гиви, который «пьёт вино и ест сациви».
– Впрочем… – домысливал Мирский, решаясь предупредить о возможном появлении в тех краях Берсенева с Воробьёвой одного «своего человечка» из окружения Гомикадзе, который за особые вознаграждения присматривал за своим боссом и передавал в Москву некоторую конфиденциальную информацию о его коммерческих и прочих делишках. – Ему то я и передам данные на эту «сладкую парочку», пусть глядит в оба. – Приняв решение, Михаил Борисович вновь мысленно вернулся к персоне Гиви:   
– Всегда держит нос по ветру и как что, тут же укрывается за Кавказскими горами, где его так просто не сковырнёшь! – злился  Мирский, осуждая Фаину, выбравшую такого неприятного покупателя. – Но это не для Сокольского, а то наломает дров. Пусть сначала займётся Прибалтикой. Сокольский уловил намерения босса:   
– Немедленно поезжайте в Ригу и возьмите под контроль «Бентли» сына депутата Сейма Сикиса! – приказал он Василию и Валерьяну.
– Надеюсь, что мне не надо разъяснять детали операции! – Сокольский грозно посмотрел на своих подчиненных, которые тут же покинули совещание и бросились выполнять приказ шефа. Через час они уже мчались по Рижскому шоссе все в том же безотказном «Гранд Чероке».
 
5.
 – Прошу прошения, Вы господин Каптанаки?
– Да, это я.
– Меня просили передать Вам эту записку, – бармен протянул Каптанаки сложенный пополам листок бумаги.
– Мне? – удивился Каптанаки. – Кто?
– Господин не назвался, но сказал, что для Вас и Вашего компаньона это крайне важно.
– Что за чертовщина. Кому я нужен? – Озадаченный работорговец хотел задать вопрос бармену, но тот уже успел вернуться к стойке и принимал заказ.
– Шо там Миша? – поинтересовался Ковун, наслаждаясь ароматным армянским коньяком, который отпивал из рюмки мелкими глотками.
Каптанаки развернул листок и прочитал:

 «Каптанаки. Нам необходимо срочно встретиться на нижней палубе возле последней от кормы шлюпки. Приходи один. У меня есть жизненно важная информация для тебя и твоего бизнеса, которую предлагаю купить. Только без шуток, заплатишь жизнью! Юзеф.»

– Что за чертовщина? Что за жизненно важная информация для нашего бизнеса? Кто такой Юзеф, почему он меня знает, и что он хочет нам продать? – недоумевая, возмущался Каптанаки.
– Ты не знаешь такого Юзефа? – спросил Каптанаки компаньона.
– Не-е, – промычал, круглый и рыжий, словно телёнок, Ковун, отрываясь от рюмки.
– И что же с этим делать? – спросил у Ковуна Каптанаки, повертев запиской.
– Треба итти, Миша, – посоветовал Ковун. – Може то хотят откату.
– Какого отката? Все кому положено, уже получили.
– Може и не все, – вздохнув, засопел Ковун, утирая нос салфеткой.
– Кому идти? – спросил Каптанаки.
Ковун промолчал, сам, дескать, знаешь…
Загадочный Юзеф и его записка не на шутку обеспокоили Каптанаки, бизнес которого был слишком грязным, а разоблачение работорговцев на корабле среди моря, где некуда скрыться, был чреват тяжелыми последствиями. За рецидив можно было получить срок «на всю катушку», и так легко и скоро, как в прошлый раз, не «отмажешься».
– Ладно, сиди здесь и жди, – принял решение Каптанаки, и тут же отменил его, вспомнив, что неизвестный «добродетель», назвавший себя Юзефом, желал видеть его одного.
– Ишь, чего захотел! – возмутился Каптанаки. – А если их там двое? Нет, лучше идти вдвоем.
– Идем вместе, предложил он Ковуну.
Тот допил рюмку, закусил долькой лимона, пожал плечами и встал из-за столика.
Каптанаки направился к бармену, с требованием описать внешность человека, передавшего ему записку, но бармен наотрез отказался, что-либо пояснять, дескать «было слишком темно». Свои две сотни евро он уже получил, а остальное его не касалось. Бармен на корабле был у себя дома и против него не попрёшь. Пришлось отступить.
– Через пятнадцать минут мы вернемся! – напомнил Каптанаки бармену, и, разгорячённые выпитым спиртным, работорговцы вышли в холл, спустились по лестнице на нижнюю палубу и вышли на воздух.
С моря дул свежий сырой ветер. За бортом простиралась сплошная черная пелена. Лишь огоньки теплохода вырывали из мрака гребни волн, разбивавшихся о корпус корабля. Небо заволокло облаками, которых днем не было и в помине, накрапывал мелкий противный дождик.
– Мерзкая погода! – заключил Каптанаки, поднимая воротник пиджака. Ковун сопел рядом. Оба, как по команде, извлекли из-под пиджаков небольшие импортные пистолеты, неведомо как пронесённые на теплоход через рамку металлоискателя. А может быть, они обзавелись ими уже на корабле?
Все может быть…
На мокрой от дождя палубе никого не было. Часы показывали двадцать два с лишним.
Работорговцы двинулись в сторону кормы к последней шлюпке, где заметили одинокий тёмный силуэт в куртке с капюшоном.
Каптанаки шел впереди, Ковун за ним.
Человек, голову которого скрывал капюшон, заметил их, но не обернулся, продолжая как ни в чем не бывало, смотреть на волны, освещаемые огнем иллюминаторов. У его противников было оружие, он чувствовал это, как офицер спецназа, но неожиданность оставалась его союзницей.
Он видел их и оценил физические возможности и Каптанаки и Ковуна. Они были не на высоте.
– Ты назвался Юзефом? – Спросил Каптанаки.
– Говори, что ты там хотел продать!
– Подойди ближе, не бойся. Ты пришёл не один, но мы тебя прощаем, – кутаясь в капюшон и покашливая, на чистом русском языке потребовал тот, кто назвался Юзефом.
– Тарас, задержись, – приказал подельнику Каптанаки, испуганный словом «мы», и, озираясь по сторонам, приблизился к незнакомцу.
Ковун отстал, зажав в руке пистолет, который держал за спиной стволом вниз. Этот маневр и оружие в его скрытой руке не укрылись от Бермана, и представляли для задуманного немалый риск. На палубе не было ни души, но их мог кто-нибудь заметить из окошка каюты.
Длинный Каптанаки на мгновенье перекрыл Бермана своим телом от Ковуна. Такой момент упускать было нельзя.
Сильнейший удар в солнечное сплетение, от которого хрустнули кости, заставил Каптанаки согнуться.
– Это тебе за Каир! – пояснил Берман, вряд ли что понявшему Каптанаки, охнувшему от нестерпимой боли.
В следующий момент Берман сломал ему руку, державшую пистолет. Грохнул случайный выстрел, и пуля улетела в ночную мглу. Ковун, бывший не из храброго десятка, не целясь, выстрелил в их сторону, попав Каптанаки в спину и уложив работорговца наповал. Уронив пистолет, трус попытался бежать, но длинноногий и сильный, словно лев, бывший офицер армейского спецназа догнал его, ударил по голове правой рукой в кожаной перчатке, в которой был зажат для тяжести японский замок, исполнивший свое первое предназначение.
Следующим движение Берман поднял нелегкое тело еще живого Ковуна с палубы и вышвырнул за борт. Следом полетел его пистолет. Затем Берман вернулся к Каптанаки, и сбросил труп работорговца и его оружие в чёрную морскую пучину.
На всю битву ушло несколько секунд. Берман скинул с себя мокрую куртку, и она тоже полетела за борт. Еще через несколько секунд он покинул палубу, заметив как к месту боя подбежал матрос, напуганный стрельбой, но там уже ничего не было, а звуки от выстрелов могли ему показаться.
«Гетман Мазепа», между тем, ворочая винтами, невозмутимо рассекал волны Черного моря, следуя курсом на Варну.
– Как бы ты повел себя на моем месте, товарищ Бендер, человек в желтых ботинках? – подумал на ходу Берман, чувствуя, какая тяжелая гора свалилась с его плеч.
– Тебе, дружище, и страшном сне не могло такое привидеться. Бой безоружного с двумя вооруженными работорговцами. В твои годы работорговля могла существовать разве что где-нибудь в дебрях Африки, неконтролируемых белыми колонизаторами. Вот такая, братец Остап, не смешная история! Времена, понимаешь ли, изменились… – Эти и другие странные мысли роились в голове Бермана, только что пережившего смертельную опасность и сильный эмоциональный стресс.
По пути в каюту он убрал перчатки и замок в карманы и, стараясь никому не попадаться на глаза, поднялся в свой номер, повстречав у самых дверей подвыпившего пассажира с дамой, которые были заняты собой и не обратили на него внимания.
Дождавшись, пока парочка пройдет мимо, Берман постучал в дверь, как было условленно.
 
  Далее читай: "8. На Святой Земле"