4. Лёд тронулся

«Ограбление банка ничто, по сравнению
 с его учреждением»
 
 Томас Манн, немецкий писатель и философ.


Лёд тронулся
 
1.
В половине одиннадцатого вечера, изрядно захмелев от превосходного шампанского, доставленного из Франции, и от танцев с роскошным кавалером, который был лет на десять моложе ее, Фаина предложила поехать в один уютный загородный домик, который принадлежал ей на законных основаниях после смерти неверного мужа. Его кончине в тюрьме она, в тайне, даже обрадовалась, будучи убежденная, что так ему и надо за все прошлые грехи. Новый друг ее, Аркадий Михельсон, ломался не долго, скорее театрально, и скоро согласился, заставив сердце разогретой шампанским женщины колотиться сильнее обычного.
Она уже размечталась о ночи, которую проведет с ним в уютном домике, одарив красавца-мужчину с такой прелестной фамилией горячими ласками опытной и страстной женщины в том зрелом возрасте, когда уже можно называться «ягодкой».
– Аркадий, Вы умеете водить машину? – спросила Фаина спутника.
– Да, – коротко и в то же время чувственно ответил Михельсон, постоянно репетировавший свою непростую роль.
– Обычно меня возит Владимир, но сегодня он меня весь день раздражал, и я его отправила домой на такси. Я неплохо вожу сама, но сегодня мне не стоит садиться за руль. Вы понимаете меня, Аркадий?
– Как никогда, – прошептал ей на ушко Михельсон, почти не пивший шампанского, не на шутку увлекаясь ролью ловеласа.
Сейчас он успешно играл роль Остапа Бендера в сцене первого свидания с мадам Грицацуевой, вдовой героя империалистической войны и знойной женщины, «мечты поэта». А вся из себя гламурная Фаина и в самом деле была таковой и даже гораздо привлекательней.
– Ах, это дивное шампанское и танцы вдвоем! – с чувством продолжил Берман, делая Фаине комплимент.
Он накинул на плечи гламурной дамы дорогое норковое манто, поданное швейцаром, и они вышли из казино на сверкающий огнями проспект, заполненный припозднившимися москвичами, гулявшими по вечерней Москве и любовавшимися огнями казино, ночных клубов и ресторанов. Любовались, но не смели войти в них из робости и отсутствия значимых денег. Любовались и подкреплялись на ходу бутылочками пепси и пива, поглощая мороженое в рожках и стаканчиках.
На краю проспекта, по которому катили автомобили, под присмотром охраны были припаркованы роскошные автомобили посетителей казино.
– Вот и моя машинка. Не правда ли великолепная модель – «Майбах» – любимая машина Тартасова, – Фаина провела рукой по темно-серому корпусу роскошной иномарки – одной из самых дорогих среди автомобилей завсегдатаев казино.
Охранник стоянки профессионально улыбнулся ей, услужливо снял ограждение и, придержав дверцы, помог разместиться толстосумам, которых в душе ненавидел, в роскошном салоне такой «тачки», на какую ему и всей его семье не заработать за всю жизнь.
– Кто этот господин, не расслышал его фамилию? – притворился Берман.
– Тартасов – мой бывший муж. Он умер… – ничего больше не поясняя, ответила Фаина.
– Простите, Фаина, что потревожил вашу память столь нетактичным вопросом, – извинился Берман.
– Полно, Аркадий, зовите меня просто Фаей. Мне так будет приятнее. Теперь я вдова и имею полное право на личную жизнь и любовь мужчин, – кокетничала захмелевшая от шампанского Фаина, вложив маленькую пухленькую ручку, унизанную дорогими перстнями с многокаратными бриллиантами, в большую теплую ладонь Бермана.
– Хорошо, прекрасная Фая, – романтично улыбнулся Берман, прильнув губами к теплой ручке Фаины и аккуратно освобождая собственную, которая, получив свободу, легла на удобный руль «Майбаха».
Фаина покрылась дополнительным румянцем, испытав удовольствие от прикосновения губ Бермана к своей руке, и, томно прикрыв глаза, размечталась о последующих поцелуях в места более чувственные…
– Такую машину мне ещё не приходилось водить, – красиво вздохнул Берман.
– И не удивительно! Редкая, эксклюзивная модель. Таких машин не более сотни на весь Мир! Тартасов понимал толк в автомобилях и коллекционировал самые лучшие мировые марки, невзирая на их стоимость! – похвалилась Фаина, усаживаясь поудобнее на переднем кресле, рядом с Берманом, деловито осматривавшим панель управления и пробовавшим руль.
– Эта красавица, которая может развивать скорость до трехсот километров, а на сотню выходит с места всего за три секунды, обошлась Тартасову почти в полмиллиона долларов. Он обожал роскошные автомобили, заразив такой же страстью нашего сына Аркадия. Вы с ним тезки, Михельсон, – охотно поясняла Фаина, любуясь сильными красивыми руками своего обожаемого спутника, которые, наконец, уверенно улеглись на элегантный руль.
Фаина увлеклась, продолжая рассказывать о дорогом автопарке, оставшемся после мужа.
– Оказалось, что больше всего Тартасов любил немецкие машины. Их у него было четыре из семи. Два «Майбаха» 62-ой и 57-ой модели, и два «Мерседеса» – роскошный спортивный «Мерседес Бенц Макларен» и 600-ый «Мерседес» – бронированный. На нем укатил в Израиль младший Тартасов, не питавший никаких интересов к бизнесу отца, который теперь растаскивали его подельники-конкуренты.
– В Израиле так опасно! Кругом террористы! Вот и поехал Аркашенька на бронированном «Мерседесе»… – недолго переживала за сына Фаина, увлечённая Михельсоном.
– Почему было? – Насторожился Берман, отметив в тренированной памяти бывшего капитана адрес «шестисотого» «Мерседеса» и стараясь скрыть от Фаины волнение иного рода.
– После трагической гибели Тартасова, – Фаина попыталась изобразить боль утраты, – мне пришлось продать четыре машины. Потребовались деньги. Одну, самую дорогую, не успела! – Фаина была искренне в охватившей ее досаде.
– Что же случилось, Фая? – Столь же искренне спросил Берман, чувствуя, что наступает «момент истины» и следует, во что бы то ни стало, продлить его в дороге, расспрашивая словоохотливую Фаину, влюбившуюся в него без оглядки.
– Позавчера ее угнали! Неизвестные проникли в гараж, где на тот момент из семи машин оставалась лишь одна – «Майбах» 62-ой модели – самая дорогая в коллекции мужа. Я искала для нее покупателя.
Охранник, пропал, возможно, он был заодно с грабителями. Милиция, Вы ведь знаете, Аркадий, какая у нас милиция!
– Разумеется, Фая. Пользы от нее и в самом деле не много.
– Машина в розыске… – Фаина закончила длительной паузой свой печальный рассказ.
Далее, довольно толково, несмотря на опьянение от трех больших бокалов с шампанским, после которых была вынуждена на несколько минут покинуть машину и посетить туалет, Фаина объяснила Берману, ограничившемуся лишь одним бокалом и едва пригубившим последующие, как управлять машиной. Проинструктированный таким образом, бывший капитан армейского спецназа, которому приходилось водить «Уралы», «Камазы», БТРы, БМПешки и еще многое что другое, включил мотор, выруливая на проспект.
Вслед за ними тотчас двинулся огромный, мощный и черный, как катафалк, американский джип «Хаммер».
Аркадий заметил сопровождение и вопросительно посмотрел на Фаину.
– Наша охрана, – пояснила она. – Так безопаснее, Аркадий. Не обращай внимание. Они хорошо знают свое дело и старательно не замечают того, что их не касается. Рядом с ними можно ходить хоть нагишом, они и бровью не поведут, но если на мою или на Вашу голову вдруг упадет с ветки яблоко, они прикроют своим телом! – В такой вот поэтической форме донесла суть конвоя до своего обожаемого мужчины, женщина, опьяненная чудесным шампанским, и ароматом любви, какой возжелала немедленно.
В дороге нетерпеливая вдова олигарха, словно опытный лоцман прокладывала путь к загородному дому. В этом «уютном гнездышке» все было готово для желанной интимной встречи, которой она искала в последние дни, устав на время от своего постоянного бойфренда. Его она турнет без всякого сожаления, если желанный Михельсон, в которого стареющая «светская львица», как уже было сказано выше, влюбилась без памяти, останется с ней. Фаина прокладывала путь, как ей тогда казалось, к своему счастью.
Михельсон, входивший в новую роль, взглянул на свои командирские часы. Стрелки показывали начало двенадцатого.
Он возобновил разговор о машинах Тартасова, заявив обожавшей его словоохотливой вдове, что является большим любителем автодела, тщательно запоминая имена, фамилии и адреса известнейших людей, соседних с Москвой независимых государств и второй российской столицы, которые стали обладателями желанных эксклюзивных автомобилей.
«День дурака» подходил к концу и пока Берману, удачно вписавшемуся в образ Михельсона, везло больше, чем литературному «Великому комбинатору» в поиске стульев, которыми тот занялся свыше семидесяти лет назад на тех же просторах, но совершенно иной необъятной страны образца 1927-го года!
 


2.

Избавившись на время от опеки общительного кавказца, Ирочкаа прошла в свой номер и позвонила Берману.
– Алло! – ответил ей Аркадий.
– Это я. Где ты? – Спросила Ирочка – вся внимание.
– Ирочка. Я сейчас за городом, у реки. Здесь ледоход. Первая есть! Ты понимаешь – «лёд тронулся»! Сейчас все тщательно осмотрю, и через час – два, как повезет, постараюсь вернуться в гостиницу. Без крайней необходимости мне не звони. Пока! – Связь прервалась.

 
*
Берман убрал в карман мобильник, снял плащ, чтобы не мешал и осмотрелся. Кругом не было ни души. Он посмотрел на свои командирские часы с подсвеченным циферблатом. Стрелки приближались к двум часам ночи. Внизу, метрах в двадцати находилась река, по которой бесчисленными колоннами проходили льдины с верховьев. Рядом чернели стволы огромных деревьев, в кронах которых шелестел ветер. Было прохладно и облачно. С запада натянули тучи, угрожая дождем, а может быть и снегом. Не верилось, что минувший день был теплым и солнечным. Но так это был веселый «День дурака», который случается раз в году, а за ним следуют унылые серые будни.
Берман, он же Михельсон, которого, когда хватится его исчезновения и пропажи дорогой машины любвеобильная Фая, то будет проклинать еще очень долго, если не всегда, извлёк из кармана пиджака швейцарский солдатский нож с лезвиями из прекрасной крупповской стали.
Стояла ночь, и рядом не было ни души. Трасса, с которой он съехал на мерзлое поле с жалкими клочками не растаявшего снега, осталась в полукилометре, за деревьями. Там изредка пробегали машины, освещая путь огоньками. Берману они были не опасны.
 Как мужчина он оказался куда порядочнее Остапа Бендера, утолив страсть пылавшей женщины, ныне сладко спящей в уютной спальне. Другого выбора у него не было, иначе могло рухнуть все предприятие. Никаких обязательств перед вдовой олигарха у него не было, в отличие от Остапа, бежавшего со свадьбы, оставив несчастную невесту без брачной ночи и ситечка, для процеживания чая. Он же, затратив не мало моральных и физических сил, оставил вдову в полном блаженстве и без шикарной машины, которую рано или поздно, у нее могли угнать. Если угнали «Майбах» 62-модели, то жулики, обладавшие вкусом, наверняка попытаются угнать и 57-ую модель. Автомобили подбираются со вкусом!
Впрочем, ее он уже угнал, обманув бдительность охранников, запертых в подземном гараже.
Минут пятнадцать Берман потрошил передние и задние сидения «Майбаха», освещая салон фонариком. В сидениях ничего не было. Оставались еще шесть из семи любимых машин покойного олигарха, адреса и новые владельцы пяти из которых были у него в памяти. Вот только беспокоила самая дорогая машина из коллекции олигарха – «Майбах» 62-молели, который числился в угоне. Не в нем ли зарыта собака, простите – документы и ключи к валюте и ценностям, сокрытым в швейцарских банках?
Этого не знал никто, кроме покойного, хранившего свою тайну до последнего вздоха, все еще надеясь выжить, а оттого не успевшего назвать марку автомобиля.
– Ну что ж, – вслух подумал Берман.
– Один против пяти. Игра стоит свеч! Заседание, да простит мне моя «Киса», Ирочка, вынужденные шашни с законной вдовой покойного олигарха, продолжается! А издержки, которые пришлось заплатить любвеобильной вдове, иначе как «производственной необходимостью» не назовешь! – успокаивал себя бывший капитан армейского спецназа, прошедший горячие точки, поимев за это три года заключения по причине предательства собственного начальства, а в его лице и «благодарного отечества», в котором в эти лихие годы творилось –  чёрт знает что!
Закончив свою работу, Берман убрал тормоза и столкнул «Майбах» с откоса.
Роскошный германский автомобиль покатился вниз. Сходу его занесло на крепкую льдину, которая потащила автомобиль к середине реки, где, как нельзя кстати, раскололась под его тяжестью, и «Майбах» красиво, словно боевой корабль, затонул среди льдин, медленно плывущих по реке в сторону Москвы.
– Вот и славно. Лед тронулся, господа присяжные заседатели! – шутливо подумалось Берману.
Там, на илистом дне, дорогой эксклюзивный «Майбах» с выпотрошенными сидениями, в окна которому будут заглядывать любопытные лещи и щуки, долго не смогут найти, если вообще когда-нибудь обнаружат.
 Жаль, конечно, такую дорогую вещь, да ничего не поделаешь…
Берман побрел по промерзшему полю к шоссе, утопая в оттаявшей за день грязи не более чем на два сантиметра, и надеясь добраться до населенного пункта или остановить попутку. Ему вновь повезло. Водитель грузовика не испугался ночного странника и за полсотни «зелёных» подбросил до окраин Москвы, где Берман пересел в машину обычного «бомбилы» из соседней нищей области, зарабатывавшего пассажирским извозом, который еще за пятьдесят долларов охотно доставил щедрого пассажира до гостиницы.
В дороге, вооружившись шариковой ручкой, Берман заносил в записную книжку все, что удалось узнать от вдовы олигарха об остальных автомобилях. Беспокоило лишь отсутствие информации об угнанном «Майбахе» 62-модели.
– Пять против шести? Ну что ж, господа присяжные заседатели, заседание продолжается! – такими словами сомнительного турецкоподданного Остапа Бендера закончил вторую часть этой главы бывший капитан армейского спецназа, бросивший вызов могущественным олигархам.

3.
Взбодренная разговором с Берманом, который обещал появиться через час-другой, Ирочка прошла в бар, с намерением попрощаться с Гртчяном и Люсик, и вернуться в номер.
Однако Гртчян уговорил ее остаться и продолжить ночную беседу. Ирина согласилось. Сон пропал, и дожидаться Бермана в пустом номере было не здорово.
Свои намерения серьезно поухаживать за Ирочкой, Гртчян на время отложил. Обидно, конечно, что такая хорошенькая женщина останется неохваченной темпераментным кавказцем в самом расцвете лет и жизненных сил, но ничего не поделаешь.
Он безуспешно пытался выяснить, чем занимается ее супруг с европейской фамилией Берман, но Ирочка ловко уклонялась от вопросов. Зато на долгие рассказы о своей тяжелой жизни, неожиданно потянуло Люсик. Рядом с красивой Ирочкой она выглядела совершенно не привлекательно, несмотря на ярко накрашенные губы и перекрашенные под блондинку волосы. Особенно её портил крупный с горбинкой нос той формы, которую почему-то принято называть «римским». Римский он или нет, сказать теперь трудно, так как истинных римлян давным-давно не осталось, но идеальный «славянский» Ирочкин носик был на высоте.
– Я приехала вместе с родителями и братом из Ливана в Советскую Армению в восемьдесят пятом году. Жить в Бейруте стало совершенно невыносимо. Шла бесконечная гражданская война, и восточная часть города, населенная арабами-христианами, греками и армянами, была заблокирована. Христиан охраняли ооновские солдаты, патрулировавшие «зелёную линию», разделившую город на два сектора. Днем еще было терпимо, а ночью между секторами начиналась активная перестрелка, – рассказывала Люсик, переживая события тех уже далеких лет.
– Многие семьи, не выдержав такой жизни пополам со смертью, бросали дома и собственное дело, уезжали из страны, уже ни на что не надеясь.
У отца был свой дом и магазин. Он держался до последнего. Представляете, город на берегу моря, а я ни разу в нем не искупалась, – восклицала Люсик, рассказывая о своей жизни новому человеку.
Но вот и отец сдался. Продал за бесценок магазин и дом со всей обстановкой, и мы выехал под охраной сирийских солдат в аэропорт, а оттуда не на историческую родину, откуда в 1915-ом году бежали мои дед и бабка – там теперь была Турция, а в Советскую Армению. На исторической земле предков нас встретили приветливо и предоставили жилье в новостройке на окраине Еревана.
Казалось, что счастье, наконец-то улыбнулось и нам. Отец работал в торговле, мама выучилась на парикмахера, я поступила учиться в университет, а брата призвали в армию.
Но в восемьдесят восьмом году случилось ужасное землетрясение, и началась война в Карабахе. Брат служил в Кировабаде, который азербайджанцы иди «бакинские турки», как их у нас называют, переименовали в Гянджу. Брат бежал из части, и пробрался в Карабах, где воевал и погиб. Никто точно не знает где и как… – Люсик всхлипнула и приложила к глазам платочек.
– Боже мой! Куда мы приехал! Там война и тут война! – Люсик едва не плакала, растравливая душу Ирине, вспомнившей о своем ужасном контакте в Каире.
– Хватит, Люсик, – пытался остановить ее Гтрчян. – Нашей гостье это не интересно. Она, возможно, не все понимает. И что такое Карабах, и где эта Гянджа, и кто такие «бакинские турки».
Ирочка не успела ни подтвердить, ни опровергнуть господина Гртчяна, как в холле раздался звонок. Она вскочила со стула и выглянула в холл.
Охранник открывал дверь, и за стеклом она увидела Бермана в распахнутом плаще и без головного убора.
– Наконец-то! – воскликнула Ирочка.
В холле, куда вошел Берман, неожиданно раздались громкие слова взаимных приветствий, и охранник с Аркадием обнялись, похлопывая друг друга по плечу.
Увидеть то, как Берман, едва не заткнул рот своему армейскому товарищу – майору Гольцову, – прошептав:
– Берман, Аркадий. Твой школьный друг. Иначе никак меня не называй! – никому не удалось. Он и сам был потрясен, никак не ожидая встретить здесь майора, с которым вместе воевал.
Ирочка бросилась навстречу Берману и обняла его, поцеловав в губы, как это и подобало жене.
– Вот, Ирочка, знакомься, мой школьный товарищ Николай! – представил Берман растерянного охранника, сжимавшего в руках резиновую палку, прозванную в народе «демократизатором».
– По этому поводу не грех и выпить, – предложил Берман.
– Да я на службе, – покраснев, возразил Гольцов. – Вот если завтра…
На шум в холле вышел хозяин гостиницы, при виде которого бывший майор Гольцов, не боявшийся горцев, слегка оробел – как-никак работодатель!
– Вот как! Встреча школьных друзей! – Удивился Гртчян.
– Это событие стоит отметить, тем более что с господином Берманом мы еще не знакомы.
Гртчян, Акоп Погосович, – представился хозяин гостиницы, протягивая руку Берману, которую тот охотно пожал.
– Прошу в бар. Девочки, Люся и Ирочка – ваша очаровательная супруга, приготовят напитки и что-нибудь поесть. Я схожу в кабинет и принесу бутылку отменного конька, а вы, пока, перекурите, – объявил Гтрчян, расставив всех по своим местам.
Едва владелец гостиницы скрылся, бывший майор Гольцов отправился на свой пост, поближе к входу. Берман последовал за ним.
Убедившись, что их никто не слышит, взволнованный неожиданной встречей, Гольцов спросил:
– Что за маскарад, Олег? Какой Аркадий Берман? Ты что, совершил побег?
– Нет, вышел досрочно, всего-то на месяц, но сразу же попал в другую «историю». Меня и мою спутницу разыскивают те парни, что покруче милиции…
– Горцы?
– Возможно, и их подключили. Но те круче. Впрочем, милиция тоже ищет.
– Чего же ты такого натворил? – удивился Гольцов.
– Лучше не спрашивай, друг. Но, поверь, ничего дурного. А ты как здесь оказался?
– Когда тебя осудили, подал рапорт. Не могу больше служить. Кругом измена и подлость! Уволили в запас с минимальной пенсией. Вот и подрабатываю у буржуя. А ты, брат, хорошо выглядишь! Костюм на тебе и плащ – о-го-го! – восхищенно добавил майор в отставке, обряженный в черный костюм охранника, и с нелепой резиновой палкой в руках, которые прежде сжимали боевое оружие.
– Где это тебя так угораздило выпачкать ноги? – неожиданно заметил Гольцов, разглядывая частички земли с обуви бывшего капитана, оставшиеся на ковровой дорожке
– Сам не знаю, – пожал плечами Берман.
В коридорчике показался хозяин с бутылкой коньяка.
– Ладно, Олег, иди к ним, – Прервал беседу Гольцов.
– Не забывай Коля, Аркадий! – поправил Гольцова Берман. – А ты?
– Если позовут – подойду, выпью рюмку за встречу. Такая вот, братец мой, служба! А завтра приходите к нам с Надей. У меня, брат, юбилейная дата – сорок лет! – пригласил Гольцов Бермана.
– А ведь, правда! – вспомнил капитан Берсенев, как пять лет назад, в еще заснеженном горном лесу отмечали вместе с бойцами тридцатипятилетие майора Гольцова, выпив за его здоровье по пятьдесят граммов спирта. Больше было нельзя во время короткой передышки между ожесточенными боями.
Пока женщины готовили закуски, а Гртчян откупоривал особенную бутылку, запечатанную сургучом, Берман прошел в номер, снял плащ и почистил обувь.
В том же парадом виде он предстал перед гостеприимным хозяином, которого не тянуло домой, его родственницей, выглядевшей значительно привлекательнее, чем это могло показаться с первого раза, и своей красавицей-женой, согласно документам, а теперь и в реальности. Время сблизило их, а с близостью пришла и взаимная любовь, еще теснее сплотившая компаньонов в их смертельно рискованном и принципиальном деле.
За коньяком и малозначимым разговорами они просидели еще пару часов, а потом, распрощавшись, отправились спать. При этом господин Гртчян совсем не отчаялся, намереваясь продолжить приятные ухаживания за очень понравившейся ему Ирочкой на следующий день. Он и не подозревал, что утром, которое затянется для измученной прошлым днем и ночью четы Берман, едва ли не до обеда, милые гости распрощаются с другой администраторшей – полной женщиной с большими черными, как у Люсик, глазами. Не потребовав возврата денег за оплаченные дни, они исчезнут, чиркнув другу Акопу записку. В записке Ирочка пообещала, что они обязательно остановятся у него, когда вновь окажутся в Москве.



4.
Итак, в записной книжке «новых концессионеров», как в шутку называли себя супруги Берманы, а также в голове Аркадия, на случай утери твёрдой копии, хранилась бесценная информация о шести оставшихся автомобилях покойного олигарха. Воспоминания о Тартасове, оставившем огромный след в ее жизни, уже не портили настроение Ирочке, жившей новыми надеждами и любовью к своему законному супругу по паспорту Аркадию. А их опасное предприятие, возникшее так неожиданно месяц назад, на глазах превращалось в удивительное свадебное путешествие, полное невероятных приключений, к сожалению, пока с неизвестным финалом.
Средствами они не были стеснены. Перед арестом Тартасов оставил Ирочке весьма крупную сумму в валюте, которую дальновидно посоветовал разделить на части и хранить на карточках предъявителя в крупных коммерческих банках, обслуживавших своих клиентов и за границей.
Если же поиски солидной «заначки» олигарха, скрытой в сидении одного из его любимых автомобилей, завершатся успешно, то станет возможным сильно испортить жизнь его конкурентам, которые, рядясь в тогу друзей, упрятали Тартасова за решетку, а затем и «заказали». Сейчас они распиливают наследство его финансово-промышленной империи куда энергичнее, чем небезызвестный Шура Балаганов чугунную гирю, подсунутую мнительным Паниковским. Что же касается шифров к зарубежным вкладам Тартасова, то они были завещаны Ирине бывшим олигархом на смертном одре. С такими деньгами можно было осуществить любые мечты Остапа Ибрагимовича, в том числе роскошную жизнь в Рио-де-Жанейро – городе мечты «Великого комбинатора» конца двадцатых годов такого бурного двадцатого века.
Итак, экстренное совещание нигде не зарегистрированной компании из двух акционеров, которые, в отличие от Кисы и Бендера, не могли даже приблизительно оценить сокровища, скрытые в сидении одной из шести машин покойного олигарха, завершилось в измятой постели частной гостиницы «Наири» в половине первого дня второго апреля.
Совещание нельзя было назвать заседанием, поскольку акционеры лежали под одеялом без всякой одежды и строили планы дальнейших действий, опираясь на разведданные, полученные бывшим капитаном армейского спецназа поздним вечером минувшего «Дня дурака», ставшего на редкость удачным для всего предприятия. Помимо «концессионеров» в постели с ними был еще один участник, обладавший феноменальной памятью и широчайшими познаниями. Догадайтесь с первого раза, что это был за участник?
Конечно же, это компьютер! А вы что подумали?
Новенький портативный ноутбук с доступом в Интернет или в вольном русском переводе – в «мировую паутину», лежал поверх простынки на животе у Ирочки. Этот незаменимый инструмент они приобрели в столице Уральского региона, откуда начали свое предприятие, разместившись в двухместном купе СВ. В дороге Ирочка обучала Аркадия, сильно отставшего от научно-технического прогресса во время локальных войн и пребывания в лагере, пользованию интернетом. Из Интернета они получили уникальные сведения о смерти Тартасова в лагере от «сердечного приступа», о загадочном исчезновении его любовницы Воробьевой, естественно с фото пропавшей, а так же весьма интересные подробности из частной жизни вдовы покойного Фаины Тартасовой, так же с фотографиями, в том числе скандальными. Основные газеты ничего подобного не печатали, а если и были такие «желтые-прежелтые», то разыскивать их было себе дороже.
ТВ, естественно, молчало о таких мелочах, уделяя практически все время первым лицам страны с их скучными и не имевшими значения в реальной жизни заявлениями, политологам с грустными глазами и тупыми лицам, пытавшимися, естественно безуспешно, анализировать то, в чем сами смутно разбирались. Остальное время новостные блоки уделяли бедствиям планетарного масштаба: террористу Бен Ладену, арабо-израильскому противостоянию и, естественно, погоде, которая более всего волновала граждан, стойко переносивших все заявления VIP-персон и политологов, все мировые катаклизмы, сообщения с Ближнего Востока и въедливую рекламу, врывавшуюся в дом с резким усилением звучания. Граждан наших уже ничем нельзя было удивить и напугать, разве только погодой. За время реформ привыкли ко всему.
Ирочка, напротив, очень привязалась к компьютерам, которых у Тартасова было по нескольку штук в каждом доме. Интернет позволял ей коротать долгие вечера, когда не планировался «выход в свет», блуждая во «всемирной паутине», когда Тартасов был занят неотложными делами. Без него она почти никуда не выезжала.
Будучи опытным пользователем, Ирочка только что закончила заносить на жесткий диск данные об автомобилях Тартасова, в течение месяца распроданных неутомимой Фаиной.
Вот что имели «новые концессионеры» на половину первого дня второго апреля:

1. Автомобиль «Майбах – 57»  – четырёхместный. Стоимость $420.000. Покоится на дне Москвы-реки;
2. Автомобиль «Майбах – 62» – четырёхместный. Стоимость $490.000. Угнан неизвестными. Находится в розыске;
3. Автомобиль «Мерседес – 600» – четырёхместный, бронированный. Стоимость $240.000. Находится с сыном вдовы Тартасова Аркадием Тартасовым в Израиле, где молодой человек планирует пробыть до середины апреля в гостях у родственников, эмигрировавших из Киева в девяностых годах, и ныне проживающих в Тель-Авиве, (адрес известен);
4. Автомобиль «Мерседес Бенц Макларен» – двухместный, спортивный. Стоимость $460.000. Принадлежит крупному предпринимателю Богдану Брунько-Корчмарик, зятю известного политика. Машина находится в Киеве;
5. Автомобиль «Ролс-Ройс Фантом» – четырехместный. Стоимость $330.000. Принадлежит московскому и кавказскому бизнесмену Гиви Гомикадзе. Предположительно Машина находится в Алазанской долине;
6. Автомобиль «Бентли Арнанж» – четырехместный. Стоимость $280.000. Принадлежит ныне известному политику, депутату Сейма Сикису. Машина находится в окрестностях Риги;
7. Автомобиль «Порше Каррера» – двухместный, спортивный. Стоимость $480.000. Принадлежит дочери крупного городского хозяйственника. Находится в Санкт-Петербурге.

– Автомобили подобраны со вкусом! – иронизировал Берман, вспоминая, с какой удивительной точностью называла Фаина марки Тартасовских автомобилей и особенно их долларовую стоимость. Воистину знойная женщина, с которой ему теперь лучше не встречаться. Так просто отделаться от нее, как это удалось в «Доме народов» товарищу Бендеру, в желтых ботинках, обманувшему мадам Грицацуеву, ему не удастся. Ее «молодцы» и их коллеги из МУРа – жизни лишат…
Впрочем, в те времена все было гораздо проще. Если верить классикам – Ильфу и Петрову, а кто бы сомневался? в те времена Остап Ибрагимович на пару с Кисой Воробьяниновым, между прочим бывшим предводителем дворянства, а, следовательно, недавним классовым врагом, бессовестно заявившем в Пятигорске на трех языках, что прежде был депутатом Государственной Думы! путешествовали по огромной стране без всяких документов.
Ехали поездами, плыли на пароходе, шли пешёчком. Без камуфляжа, бронежилетов и «Калашей» с подствольниками, кормясь только «альпийским нищенством», преодолели Большой Кавказский хребет, в тех местах, которые теперь, ох как беспокойны! и без БТРа там не проехать! Все это было хорошо известно бывшему капитану армейского спецназа на собственном опыте. Чего не делали «старые концессионеры», так это не летали самолетами «Аэрофлота», да и то потому, что ни такой компании, ни пассажирских рейсов тогда просто не было.
С тех пор прошло не так уж и много времени – срок жизни обычного малопьющего гражданина, не передающего на ночь, однако, помимо традиционных видов транспорта, широкое распространение получила авиация, связываться с которой было опасно. Помимо жесткого фейс и паспортного контроля, пассажиров обыскивают, ощупывают все выпирающее под костюмами, платьями и брюками – каково! и заставляют разуваться. Что же касается вещей, то при малейшем подозрении, активно копаются в них, не ограничиваясь просветкой.
Итак, обсудив сложившуюся ситуацию, «новые концессионеры» решили начать с Киева, а затем пробираться с оказией в Израиль, куда укатил сынок Фаины – то есть начать с самого трудного. Как они будут добираться до Израиля, покажет время, которого, впрочем, было не так уж и много. Озлобленная кражей второго «Майбаха», и исчезновением проходимца, которому так неосторожно доверилась, будучи во власти иссушающей страсти, вдова Тартасова уже подняла на ноги московскую милицию, которая теперь повесит два угона автомобилей одной марки естественно на Аркадия Михельсона. И если человек с таковой фамилией встретится в Москве, что, ввиду неисчислимого количества ее жителей, случится наверняка, то бедолагу, непременно, возьму под стражу, и явят под очи безутешной вдовы, после чего отпустят, возможно сгоряча помяв, и дело задвинут в долгий ящик, откуда оно рискует перейти в категорию «глухарей».
Гораздо опаснее милиционеров были личные спецслужбы олигархов, разыскивающие пропавших морозным сибирским утром Ирину Воробьёву и Олега Берсенева, втянутого в это дело по «счастливой случайности».
Документы у Берманов пока были в порядке, однако Аркадий решил добираться до Киева окольными путями, через Минск, куда следовало купить билеты на вечерний поезд. Приняв решение, «концессионеры», еще не представлявшие что их ждет впереди, обнялись еще раз, поцеловались и, решительно сбросив одеяло, начали одеваться и приводить в себя порядок.
Как уже было сказано выше, оставив господину Гртчяну коротенькую записку и не требуя возврата денег за два оплаченных дня, супруги с хорошей «европейской фамилией» Берман, отправились на Белорусский вокзал, где приобрели билеты на фирменный минский поезд, отправлявшийся поздно вечером.
Теперь предстояло купить подарок майору в отставке Гольцову и отправиться на юбилей.
5.
Небольшая и дружная семья Гольцова проживала на втором этаже девятиэтажного панельного дома на окраине города. Квартиру бывший майор получил в качестве приданного от супруги – крепкой русской женщины с обнадеживавшим именем Надежда, которая трудилась на метрополитене дежурной по станции, и носила на службе черную форму с красной шапочкой. Еще у них был двенадцатилетний сынишка Григорий.
Так случилось, что сорокалетий юбилей Гольцова пришелся на последний день трудовой недели, но он в этот день был свободен, сдав утром смену напарнику и успев немного поспать. У Нади тоже был выходной. Надины родители были пенсионерами, и свободного времени у них было – хоть отбавляй. У родителей Гольцова его тоже хватало, но они ограничились поздравительным письмом с открыткой, которое прислали из неблизкого Кургана, откуда был родом и их сын, удачно женившийся и осевший в Москве после увольнения из армии целым и невредимым, с несколькими боевыми наградами. Старики пока не накопили денег на поездку, а потому отложили ее на лето.
Помимо Тестя с тещей и четы Берман, которым Гольцов очень обрадовался, будучи не уверен, что они придут, часам к пяти вечера подтянулись трое бывших сослуживцев майора в отставке без жен, со скромными подарками – фирменными бутылками коньяка, бренди и хорошей водки в экспортном исполнении со стаканчиками. Все ценою от трехсот рублей и выше. Ну что еще может подарить офицеру в отставке бывший товарищ по службе, выдавленный из нищей армии и не имевший большого достатка на гражданке?
Все трое сослуживцев Гольцова представились гостям в соответствии с субординацией:
– Подполковник в отставке, Алексей Зорин.
– Майор в отставке, Сергей Столбов.
– Капитан в отставке, Игорь Добровольский.
Подполковник и майор, представляясь, кивнули головами, пожав Берману и тестю руку, а капитан, самый молодой и галантный из офицеров, неожиданно для всех, но весьма изящно, поцеловал ручки дамам, вогнав в краску Надю, и доставив удовольствие улыбнувшейся Ирочке.
Ирочка и Аркадий подарили Гольцову отличный немецкий спиннинг с полным набором рыболовных принадлежностей, памятуя о его страсти к рыбалке, вызвав дорогим подарком настоящий восторг юбиляра. К подарку Аркадий незаметно добавил двести долларов. Николай слегка покраснел и спрятал деньги в карман, шепнув чуть позже об этом жене, одарившей Бермана благодарным взглядом.
С товарищами Гольцова Аркадий, к счастью, не был знаком, а потому юбиляр представил Берсенева как фронтового друга Аркадия, умолчав о том, что тот был осужден, а Ирочку представил его женой, не назвав фамилии эффектной супружеской пары, которая предстала перед гостями.
Аркадий был в добротном тёмном костюме с галстуком-бабочкой, в котором провел прошлый вечер в казино. Ирочка к концу «медового месяца» была столь хороша и так элегантно «упакована» в роскошный женский брючный костюм итальянского производства и умопомрачительные туфельки на высоком каблучке, что офицеры взбодрились и по очереди приглашали её танцевать. При этом все без исключения заметили, что Ирочке – признанной королеве импровизированного бала, более других импонировал капитан Добровольский. Вот что значит галантность! Музыкой заведовал сын Гольцовых, Гриша, и надо сказать, подбирал неплохие танцевальные мелодии.
Хозяйка, будучи значительно старше Ирочки и много проще в нарядах, не пользовалась таким спросом у кавалеров, поэтому с ней танцевал Берман. Это нравилось Наде. С таким красавцем-кавалером ей никогда еще не приходилось танцевать, да вряд ли еще придется. Поэтому она совсем не обращала внимания на Ирочку, танцевавшую просто бесподобно – не следует забывать, что та училась танцу, но этого никто не знал, кроме Аркадия, который незаметно любовался ею, продолжая уверенно поддерживать Надюшу за то место, где когда-то была талия.
Теща Гольцова не танцевала
Вдоволь натанцевавшись, после первых поздравительных тостов с шампанским, гости расселись по местам и принялись за ужин, на который экономная Надя истратила немалые деньги. Рюмка за рюмкой, отнюдь не с легким шампанским, настраивали на застольные разговоры, так любимые в истинно русских компаниях, преимущественно мужских.
Вспоминали воинскую службу, которая издалека казалась куда как романтичнее. С добротой вспоминали последние годы службы в Советской Армии, когда были еще молодыми лейтенантами. Казалось, что жизнь только начинается, и впереди открыта дорога в академию, к полковничьим погонам и генеральским лампасам…
Но жизнь-злодейка рассудила иначе. Рухнул Союз. Дивизии и полки некогда непобедимой армии, отбиваясь от озверевших националистов, отходили к российским рубежам, теряя бывших товарищей по оружию других национальностей. Те оседали в бывших союзных республиках, в спешно формируемых национальных армиях. Кое-где завязались затяжные конфликты и начались бои…
Принимали новую присягу, ставили палатки в чистом поле, строили новые гарнизоны, воевали с сепаратистами. Те, кто был помоложе, да поотчаянней, вербовались в наемники, воюя по сему миру, от Карабаха до Югославии, от Приднестровья до Африки и Южной Америки. Попадали бывшие советские офицеры и в иностранный легион Французской республики, а там – куда прикажут…
К собравшимся на юбилее у Гольцова отставникам, такая география не относилась. Воевали на Кавказе лишь Гольцов и Берсенев, а остальные тянули лямку в гарнизонах-развалюхах, пока их не уволили в запас по сокращению.
Извечно русские застольные разговоры о политике, женщинах и погоде, в бурный перестроечный период более всего сосредотачивались на первом пункте. Женщины – категория важная и весьма интересная, но сейчас уступали место политическим страстям, а о погоде почти не вспоминали.
Берман, практически изолированный на три года от политических событий в стране, с удивлением узнавал, что бывшие товарищи по оружию не стояли в стороне от политической жизни страны.
Так подполковник в отставке Зорин был членом Рабочей партии, боровшейся за права трудящихся. Майор в отставке Столбов, а так же юбиляр, были активистами Собрания офицеров в отставке. А Игорь Добровольский – самый молодой и энергичный из отставников, к тому же пока холостой, не слишком уверенно, но поддерживал линию Свободной Демократической партии, и участвовал в некоторых ее мероприятиях.
У Зорина, Столбова и Гольцова, которого поддерживала жена и тесть с тещей, был определенный консенсус. А потому старшие по званию и семейные отставники, старались, совместными усилиями, перетянуть в свои стройные оппозиционные ряды заблуждавшегося, по их мнению, капитана Добровольского. Тот пока колебался, но старшие товарищи верили, что рано или поздно, капитан в отставке Игорь Добровольский, оживленно болтавший c Ирочкой о пустяках, будет с ними.
За всеми разговорами временами, принимавшими весьма бурный характер, хозяин и гости не забывали наполнять рюмки и произносить тосты, в честь юбиляра, его супруги, родителей и так далее.
– Разворовали Россию, мерзавцы, бывшие коммуняки! – кипятился Зорин. Не совести – ни принципов! Все перебежали в демократы, покидав партбилеты и ухватив кусок от общего каравая! А теперь катаются на дорогих машинах от загородных дворцов до офисов, и в год по двадцать раз отдыхают за границей, проматывая в казино награбленное. Судить их надо! Когда Рабочая партия придет к власти, так и сделаем!
Выслушивая такие обвинения, Ирочка съежилась, Именно так, как Зорин обличал богатеев-кровопивцев, она и жила последние без малого пять лет в обществе Тартасова. Заметив ее бледность и растерянность, Добровольский забеспокоился, и, опередив Бермана, прислушивавшегося к разговорам гостей, наклонился к ушку Ирочки и прошептал:
– Вам плохо?
– Нет, нет, ничего, сейчас пройдет, – тихо извинилась перед внимательным кавалером Ироча, и попросила налить в бокал «Спрайт», который терпеть не могла, но минералки на столе не было.
– Верно, товарищ Зорин, судить! Всю партию, предавшую страну, надо судить, поддержал коллегу Столбов, и принялся развивать свою интересную мысль после поддержки захмелевшего и довольного вечером юбиляра, разливавшего водку по рюмкам.
– Говори, Серега! Правильно!
– Сделаем так. Сколько лет состоял в КПСС – столько месяцев отсиди в трудовом лагере, исправляйся трудом, жри баланду! – по-военному жестко рубанул майор в отставке.
– Для всех, без всякого исключения. Тридцать лет состоял – тридцать месяцев отсиди! Год состоял – месяц отсиди!
– Не много ли будет? – засомневался вслух Зорин, самый старший из отставников, ранее состоявший в КПСС пять лет и бережно хранивший свой партбилет среди семейных фотографий и старых советских денежных знаков, которые не успел истратить.
– Не много! – настоял на своем, покрасневший от водки Столбов. Я в партии не состоял, не успел, а вот в кандидатах год ходил, так что месяц отсижу, отработаю хоть на лесоповале!
– А я ни дня не состоял ни в одной партии, разве что в Комсомоле, по молодости, а тридцать пять месяцев отсидел в СИЗО и в лагере. И амнистия мне вышла всего за месяц до окончания полного срока! – возмутился в душе Берман, он же бывший капитан армейского спецназа Олег Берсенев.
– Этот бы срок да старым козлам из ЦК и Политбюро, заварившим всю эту кашу!…
В разговор стал встревать тесть Гольцова – самый пожилой, беспартийный и самый пострадавший от грабительских реформ пенсионер, вынужденный на старости лет подрабатывать разносчиком газет и прочей рекламы, которой завалили подъезды москвичей, превратив почтовые ящики и места возле них в сущую помойку.
– Мало и месяца за год! Имущество все конфисковать и на заводы загнать, пусть гнут спину у станка или у конвейера!
– Да где они, папа, те заводы? Нет уже! Все позакрывали! Я вот работала на «Москвиче», так Надюша по старинке называла закрытый АЗЛК, из темных производственных корпусов, которого по ночам вывозили оборудование на металлолом, поставлявшийся по слухам в Турцию и даже в Китай. Эти пустынные корпуса, где начиналась Надина трудовая биография, были видны из окон их квартиры, постоянно вызывая у хозяйки приступы депрессии.
– Да, с экономикой дела плохи, – согласился с супругой юбиляр. – Стал бы я охранять собственность армянина. На завод бы пошел, освоил рабочую специальность, и трудился бы в здоровом коллективе. А тут стоишь сутки один одинешенек, и поговорить-то не с кем. Да еще на погрузку и разгрузку приглашают. Вот во время приема белья из прачечной я и прозевал тебя, Олежка, как ты вселялся в гостиницу.
– Какой Олежка? – Спросила Надя.
– Да это мы так называли в горах Аркадия, для конспирации, – поправил свою оплошность Гольцов и с горечью продолжил:
– Посмотришь на нашего министра созидания и развития – тоска берет. Слабо в экономике разбирается, но себе на уме, хитрит. По глазам видно, хоть и очками прикрывается. И усики неприличные и бородка козлиная, и фамилия, какая-то нерусская. И чего его держат?
– Видно лучше не нашли, – резонно рассудила Надюша.
– Жаль премьера. Лицо доброе, круглое, на композитора похож. Вздыхает, да что он может. К тому же, говорят, болеет.
– Вот как? – удивился юбиляр.
– Ну, ты даешь, боевая моя подруга, пожалела! А если болен, то пусть идет на пенсию или по инвалидности!
– Да не в нём дело. Давит наше руководство «вашингтонский обком». Поди, справься с ними. Чуть что – бомбят. Вон что сотворили с Югославией! – вступил в перепалку тесть юбиляра.
– Я вот, работал на оборонку в «почтовом ящике». Делали электронику для ракет и самолетов. Теперь ничего этого нет. В лабораториях и цехах склады и офисы торгашей. Защитить страну не чем! Газеты пишут, что за пять лет, армия закупила всего четыре новых самолета и два вертолета. А то, что есть из старого, падает. Солдаты и офицеры гибнут ни за что!
– Это точно! – наблюдая за разговором, мысленно подтвердил Берман, вспомнив военные действия на Кавказе.
– И все же жизнь стала налаживаться, не то, что при пьянице. Жизнь стала стабильнее. Президент старается. Трудно ему, – напомнил о себе Игорь, на минутку прервав разговор с Ирочкой, посвященный современному кино.
– Стабилизец, говоришь, наступил! – возмутился тесть. – Какой такой стабилизец? Стрельба на Кавказе продолжается. Заводы по-прежнему стоят. Города зимой замерзают. Бомжей и беспризорных детей полна Москва. Иной раз заходишь утром в пригородную электричку или в вагон метро на кольцевой линии, а там одни бомжи спят. Жутко становится, – тесть закусил ещё одним огурчиком и в сердцах добавил: – преступность одолевает, жулья не счесть! Нужен нам такой стабилизец?
Ты говоришь, Игорь, трудно! Согласен что не просто. Таких дров до него наломали, сразу не разгребёшь. Больше бы отдыхал. Поберёг себя для дела, поменьше бы по миру разъезжал. Вот товарищ Сталин по заграницам не мотался, посылал подчиненных, что посмекалистее, а сам в Кремле сидел на хозяйстве, – горячился тесть юбиляра и опрокинул очередную рюмку, не дождавшись обычного тоста «за здоровье» или ставшей уже привычной команды «будем».
– Не пей лишнего! – глазами напомнила ему супруга и тёща юбиляра.
Пока тесть закусывал очередным маринованным огурчиком, дискуссия затихла.
Но вот Надя, выпив глоток «Спрайта» из бокала, наполненного Берманом, продолжила линию отца – ветерана труда и нищего пенсионера, который был вынужден подрабатывать на старости лет расклейкой объявлений.
– На Рождество ещё, смотрела службу из храма «Христа Спасителя». «Слуги народа» – министры, депутаты и прочие чинуши, стояли со свечками в руках. В прошлом все партийные, безбожники. Свечки держали как стаканы, а молились, словно физзарядку делали! Фу, позор. И как только бог терпит такое! – осуждала Надя, первых лиц страны, дружно потянувшихся в церкви.
– Да нет бога, тебя же в школе учили, – напомнил супруге юбиляр.
– Церковь тоже хороша. Получила право в начале нашей «катастройки» на беспошлинный ввоз алкоголя и табака из-за рубежа, вот и травились мужики спиртом «Рояль» в литровых бутылках, потому что денег, ни на что другое, не было, да и не стало хорошего вина – виноградники вырубили по приказу сверху. Народ хотели озлобить. А ушлые кавказцы, гнали какую-то бурду под названием «Карабахское вино» в наспех отмытых бензовозах, продавали в разлив, в банки и бидоны. Позор! – выговорился тесть юбиляра, отведавший в свое время и «Рояля» и «Карабахского» и ещё много чего другого.
– Вот и я говорю, – вступила в дискуссию прежде молчавшая теща юбиляра, вышедшая на пенсию два года назад. – Слушала на днях выступление нашего мэра.
– Того, что в кепке? – шутливо уточнил тесть, довольный, что и его супругу, наконец, разобрало.
– Того самого. Хороший человек, хотя, поди, тоже не без греха. Вот и жена у него миллиардерша. Пластмассовые стульчики делает, туалетные кабинки, лошадьми увлекается, – уточнила тёща юбиляра, не пожелав открыть гостям, кокой же такой грех на душе у мэра. Хотя всем и так было понятно – не обижал себя, не жил на одну только зарплату, которую, по его же словам, забывал вовремя получать. Вот как задергался бедняга!
– Ничего, жена прокормит, – поддержал жену тесть.
– Так вот, говорил уважаемый мэр, дай бог ему здоровья, что потребление мясных продуктов сократилось в Москве в два раза, с восьмидесяти килограммов в год до сорока. Переживает, заботится о москвичах. Так все подорожало – в сто и более раз! Старая копейка – теперь рубль! Мама моя, покойница, получала пенсию сто двадцать рублей, а мы с тобой, дед, с мэрской добавкой, если считать по старому, всего-то по тридцать рубликов. Вот и живи! – жаловалась раскрасневшаяся теща юбиляра.
– Так ведь, говорят, что в те времена магазины были пустыми, – опять зачем-то влез в беседу самый младший из отставников, бывший капитан Добровольский, напоивший Ирочку шипучим «Спрайтом» и недостаточно хорошо помнивший старые времена. – Зато теперь, бери, чего душа желает, и никаких очередей!
– Оттого и очередей нет, что нет у людей денег! – не сдавалась теща юбиляра. –  Магазины то были пустые, зато холодильники полные! Да и продукты сейчас – дрянь. Ты, Игорек, верно и не помнишь вкус любительской колбасы и тамбовского окорока, – мечтательно вспоминала теща юбиляра прежние деликатесы.
– Хоть все обойдёшь, такой колбасы и такого окорока не сыщешь. Не производят, разучились. Так, всякую дрянь вырабатывают. С промтоварами то же самое…
– Угу. Все товары сфальсифицированы и сортифицированы! – вынес жёсткий вердикт юбиляр, опрокинув очередную рюмку. – Да и те китайские, – икнул и мрачно добавил.
Поскольку дело дошло до гастрономических тонкостей, то разговоры угрожали перерасти в нешуточный спор, а потому юбиляр, только что высказавший самое сокровенное, к тому же ответственный за нынешнее собрание, умело перевел диспут в другую плоскость:
– А знаете, кто будет следующим руководителем страны? – лукаво прищурив глаза, спросил Гольцов окружавших его родных и друзей.
– И кто же? – спросила еще не остывшая Надя.
– Тот, из его окружения, у кого богатая шевелюра…
– Это почему же? – наперебой задавали вопросы гости, подыскивая в уме волосатого кандидата, который, по мнению юбиляра, станет приемником.
– Закон такой для России. Неписаный, но проверенный временем, – приоткрыл свои познания юбиляр и принялся перечислять, загибая при этом пальцы:
– Ленин был лысый,
Сталин – волосатый!
Хрущев – опять лысый,
Брежнев – волосатый!
Этот, «меченый» – опять лысый,
«Беспалый» – опять волосатый!
Теперь – тоже, понимаешь, с небогатой шевелюрой…
Вот и будет – опять волосатый! – завершил свой математически и исторически выверенный ряд торжествующий юбиляр.
– Это все после революции, а как там, при царях? – засомневался подполковник в отставке Зорин, состоявший в Рабочей партии и не допускавший возврата к царизму ни при каких условиях.
– То же самое, дорогие мои! – воодушевился юбиляр.
– Смотрите:
Николай Второй был волосатый, а отец его, Александр Третий – опять лысый!
Гости дружно расхохотались. Напряжение в компании было благополучно снято, и все дружно наполнили рюмки, выпив за здоровье юбиляра.
– А вы, Аркадий, кого поддерживаете? Каковы Ваши симпатии? Наконец, каково ваше кредо? – обратил свое внимание на молчаливо сидевшего за столом Бермана подполковник в отставке Зорин.
– Всегда! – не моргнув глазом, энергично ответил, как подтвердил, Аркадий Берман.
– Я рад! – растрогался захмелевший Зорин. – Судя по внешнему виду, у Вас достаток, так поделитесь, внесите деньги в фонд общей борьбы с олигархами и прочим жульём! – стал настаивать активист Рабочей партии. – У нас на носу Первое мая – демонстрация протеста против коррупции и политики правительства, удушающего отечественное производство, ведущее к обнищанию трудовых масс!
Потом 9 мая – День победы. То же демонстрация, те же и другие лозунги, а средств так не хватает! – перечислил подполковник запаса Зорин текущие партийные мероприятия.
Берман взглянул на Ирочку. Взгляд женщины подсказал ему, что пора прощаться.
– Я,… мы, – тут же поправилась Ирочка, – хотели бы внести небольшую сумму на борьбу с коррупцией и олигархами и на организацию грядущих праздничных мероприятий. Вот пятьсот долларов. Вас устоит эта сумма? – она вопросительно посмотрела на притихших отставников.
– Ирочка! – после долгой паузы, буквально взорвались Столбов и Зорин.
– Мы понимаем Ваши патриотические чувства!


* *
Сидя в такси, которое везло распрощавшихся с юбиляром и гостями Берманов в сторону Белорусского вокзала, супруги обсуждали вечер, которому нашли вполне подходящую сцену из бессмертного произведения товарищей Ильфа и Петрова.
Так вот:
В гостях у Елены Станиславовны концессионеры выступали в роли банальных мошенников, обобравших на пятьсот рублей приглашенных и весьма напуганных активистов глубокого подполья, пришедших на конспиративную встречу с «гигантом мысли» и «отцом русской демократии», прибывшим с секретной миссией с Запада, который «нам поможет».
А на юбилее у майора в отставке Гольцова, новые и благородные «концессионеры», отъезжавшие на Запад, сделали свой добровольный пятисотдолларовый взнос в фонд надвигавшихся весенних праздников, которые, отнюдь, не все обездоленные граждане проводят на своих шести сотках и прочих огородах, сажая на прокорм картошку и капусту.
Такие вот сравнения не могли не вызывать удовлетворенных улыбок.
Интересен и такой факт, которого они, ввиду своего стремительного отъезда, так и не узнали. Капитан в отставке Добровольский, огорчившийся более других уходом Ирочки, в ходе последовавших споров отставников и примкнувшего к ним тестя-пенсионера, сдался, припёртый к стенке фактами предательства народных интересов «свободными демократами», которым он симпатизировал, временами обожая энергичного и непотопляемого вождя старейшей российской партии. После капитуляции Игорь сразу же перешел в стан сочувствующих Рабочей партии, обязавшей нового соратника нести на Первое мая транспаранты с призывами беспощадной борьбы за интересы трудящихся.
Вот так радикально повлияло на молодого человека недолгое и приятное общение с красавицей Ирочкой, которая в обществе законного супруга, коему можно было позавидовать, катила в скором поезде в славный город Минск.
Уединившись в двухместном купе, Берман приоткрыл окно, и в тесное помещение вместе с мокрыми снежинками ворвался сырой весенний ветер. Скорый фирменный поезд с мягкими ковровыми дорожками, симпатичными и радушными белорусскими проводницами и горячим ароматным чаем, которого супруги Берман напились от души, уносил их на запад.
Что там ожидает наших «новых концессионеров», обязательно расскажут следующие главы.


   Далее читай: "5. Сало в шоколаде"