3. День дурака

«Одному – бублик, другому дырка
от бублика,
Это и есть демократическая
Республика»

В. Маяковский, советский поэт.


Глава 2.

День дурака
 
1.
Ирочка ушла с половины сеанса, не в состоянии досмотреть широко разрекламированный отечественный блокбастер под интригующим названием «Дневной обзор». Она не была в кино целую вечность. Последний раз это случилось еще до Каира. Позже, живя с Тартасовым, для посещения таких заведений не было времени, и она попросту забыла о существовании этих сравнительно дешевых центров досуга. Старейший московский кинотеатр возле Старого Арбата, успешно переживший ремонт и распахнувший двери для зрителей, завлек ее на послеобеденный сеанс. Зрителей в зале было не так уж и много, в основном молодежь, запасшаяся чипсами, попкорном и бутылочками с пивом и пепси. Приятно было «оттянуться», посматривая на острый сюжет, в котором режиссер с не менее богатым, чем литературный автор воображением, с помощью современных популярных актеров «новой волны», известных по теле- и кино- кроваво-криминальным разборкам, а так же одного стареющего, в прошлом популярного режиссера и актера, непонятно как оказавшегося в этой компании, потрясал воображение жующих и запивающих зрителей средневековыми доспехами, вампирами, кровавыми оргиями, ужасами мрачных руин и прочим бессмысленным действом в московских домах и на улицах.
 Ирочка была потрясена. Ничего подобного она давно не видела. В том высшем обществе, в котором ей пришлось пребывать последние годы в качестве красивой спутницы жизни олигарха Тартасова, такие зрелища, порожденные современным кинематографом, просто были не приняты. Там была совершенно другая жизнь и другие культурные ценности, исключавшие подобное.
Светские ужины в фешенебельных загородных домах новой российской буржуазии с криминальным душком от «первоначально накопленного капитала», оправдываемого «серьезными экономистами», проходили в весьма добропорядочной домашней атмосфере с приглашёнными известными музыкантами и певцами с их классическим репертуаром. Эти артисты, не замеченные среди прочей эстрадной тусовки, роль которой развлекать «пипл», как презрительно называли свой народ «новые русские», составляли гордость медленно угасавшей советской культуры, в которую практически не вливались новые молодые таланты, жадно съедаемые «королями эстрады», делавшими большие деньги на тупом конвейере, под названием «Фабрика талантов».
По началу такие приемы, устраиваемые довольно часто, Ирочке не нравились, но потом она к ним привыкла, общаясь с богатыми и элегантными дамами, как правило, ее возраста. Эти женщины «пришли на смену» обременённым недугами, стареющим женам, которых олигархи дружно поменяли на красивых спутниц жизни на пути в новую российскую элиту.
Гораздо содержательнее были регулярные поездки за рубеж, для которых выбиралась вторая или третья недели едва ли не каждого месяца, с дополнительными выходными днями. За неполных пять лет, она побывала с Тартасовым на всех континентах и даже на сказочном Таити, откуда не хотелось улетать. Но чаще отдыхали в Европе, где к их услугам были лучшие музыкальные, балетные и оперные сцены, так что у Ирочки была возможность приобщиться к миру высокого искусства.
Но вся эта роскошная, сказочная жизнь, как это часто бывает, внезапно остановилась. Тартасов был арестован в своем офисе, и после скоротечного следствия, преданный своими прошлыми друзьями, и перекупленными адвокатами, оказался в колонии…
Ирочка тяжело переживала беду, свалившуюся на ее голову. Лишь в это время она начала смотреть программы новостей на ТВ, ужаснувшись их криминально-кровавым сюжетам. Фильмы, в основном зарубежные, с тем же жестоким содержанием смотреть не хотелось. Ни друзей, ни подруг после пяти лет жизни в ином, параллельном мире у нее не осталось, а возобновлять отношения с теми, кто жил, все эти годы, в другом мире, и мог бы посвятить ее в житейские реалии, не хотелось, да ее бы и не приняли.
Оставалась только мама, старые добрые книги и слезы, душившие по ночам. В деньгах, спасибо Тартасову, ни она, ни мама, продолжавшая за мизерную плату трудиться ради возможности общаться с коллегами по работе и читателями в районной библиотеке, не нуждались. Но будущего у двадцатичетырёхлетней растерянной женщины с размытыми жизненными ориентирами, не было…
И вот, оказавшись в Москве после бурных событий последнего месяца, Ирочка очень переживала, что не может не только поехать к маме, одиноко жившей в двухкомнатной малогабаритной квартирке в одном из спальных районов Москвы, но даже позвонить ей. Берсенев предупреждал, что мама под плотным контролем частных спецслужб бывших коллег-конкурентов Тартасова, упрятавших его за решетку, а также под надзором оперативников из МУРа. И те, и другие, были смертельно опасны, так что лучше себя никак не проявлять.
Как прожила мама этот страшный месяц, Ирочка не знала и очень переживала за нее. Берсенев обещал, что в ближайшие дни разрешит ей позвонить маме, лучше на работу, в библиотеку. Но разговор должен длиться не более тридцати секунд. Лучше всего звонить по мобильнику и не из Москвы. Так, опера не смогут установить ее местонахождения, а, быть может, и не перехватят их короткий разговор.
Не спеша, наслаждаясь вечерними лучами солнышка, хорошо согревшего первый апрельский день, и размышляя над своей судьбой, Ирочка дошла до пешеходной зоны Старого Арбата, привлеченная музыкой и большим стечением народа.
По Старому Арбату катилась толпа ряженых. На движущейся сцене-помосте кривлялись попсовые певцы и певички, пол которых легко спутает даже искушенный в этом балаганном действе зритель, сосущий из пластиковой бутылочки пепси и закусывающий сникерсом, полным земляных орешков. Тех самых орешков, которыми за океаном подкармливают поросят, выращиваемых на бекон, но употреблять их в пищу людям местные заокеанские врачи категорически не рекомендуют.
– Во! Клевые телки! – Восторженно тряс руку своего приятеля перезрелый юноша лет двадцати трех с выбритым затылком и смешной чёлкой на макушке. В его тонком розовом ушке нелепо, совсем не по-мужски, и точно уж не по-казацки, и даже не по-цыгански торчала серебряная серьга. Возможно, что просто так, а возможно и указывая на определенную ориентацию ее носителя, выросшего из «поколения пепси», которое не способно толком ни учиться, ни трудиться, ни любить правильных девчонок, ни создать семьи. Поколение, которое, закончив кое-как школу пополам с дискотеками и тусовками с подобными себе существами, «отмазанное» напуганными родителями от армии, сидело на шее предков до тридцати лет, в лучшем случае перебиваясь случайными заработками-подачками. Сколько таких работёнок типа продай-перепродай, живых рекламных щитов, разносчиков и развозчиков пиццы, гамбургеров и прочих простейших зарубежных изобретений в многомиллионной Москве, в которой «крутились-прокручивались» почти все деньги страны.
Да мало ли всякой халявы в относительно сытой и благополучной Москве, в которой удобно разместилась «финансовая элита», паразитирующая на вопиющей нищете богатейшей ресурсами страны, свозившей со всех сторон все, что могло насытить коренное и пришлое население и принести прибыль!
Неудивительно, что именно о такой вот современной «финансовой элите» страны известный депутат Госдумы и маститый кинорежиссёр, сделавший блокбастер о пиратах прошлого века и остросюжетный ретро-фильм о разгроме банды, терроризировавшей послевоенную Москву, в одной из телепередаче вместе с «телевизионным академиком», набиравшимся телеопыта на Западе, и мэром Москвы взял да заявил:
«Прежде богатствами страны владела лучшая часть общества, теперь – худшая, выросшая из криминала…»
Вот так и заявил, мэтр от политики и кино, введя в смущение многих известных персон, как в студии, так и вне её.   
Вот и она – хорошенькая наивная девочка Ира из простой московской семьи, учившаяся с детства танцу, едва ей исполнилось восемнадцать лет, заключила, как ей посоветовали «умные взрослые дяди», контракт танцовщицы в одном из ночных клубов Каира. Очень уж хотелось заработать, а деньги предлагались немалые. В этих почему-то не проклинаемых Аллахом заведениях, проводили досуг богатые арабы со всего Востока, уставшие от тягот сытой жизни и от своих многочисленных черных, толстых и усатых жен из домашних гаремов.
Белые русские красавицы в прозрачных восточных нарядах были обязаны услаждать эротическими танцами черноглазых и губастых господ со смуглыми лицами. И не только танцы, как выяснилось чуть позже, входили в обязанность хорошеньких глупых девушек, заключивших контракт.
Девушек принуждали становиться наложницами отвратительных извращенных зрителей за дополнительную плату – что-то вроде премиальных. Отказаться было нельзя. Несогласных избивали и морили голодом, угрожали убить, да так что никто и никогда не сыщет их тела. Бежать из этого ада было не возможно. Ира была в отчаянье от всех издевательств и едва не наложила на себя руки. С трудом ей удалось дозвониться до мамы, умоляя помочь.
Но что могла сделать одинокая женщина, пытавшаяся достучаться до равнодушных к людским судьбам чиновников МИДа.
Ей говорили: «сами, мол, виноваты. Не надо было заключать контракт. Вот отработает свое – вернется».
Бывали случаи, что в ночной клуб по приглашению своих арабских компаньонов заходили и белые бизнесмены. Одним из таких оказался Тартасов. Ему предложили провести ночь с красавицей-танцовщицей, и Андрей, к ее счастью, не отказался. В клуб она не вернулась. Тартасов выкупил ее и увез в Москву. Потом ходатайствовал у чиновников, что покруче, те нажали на своих арабских коллег. Бордель в этом далеко не единственном клубе удалось на время прикрыть, и девушек вернули на родину. Пострадали и российские дельцы, занимавшиеся грязным бизнесом, кого-то даже посадили за торговлю «живым товаром»...
От таких воспоминаний даже сейчас мороз пробегал по коже…
Ирочка отвлеклась, посмотрела по сторонам.
Вокруг поднялся невероятный вой и визг молодежи, составлявшей основу уличной тусовки, посвященной «Дню дурака». Именно сегодня был первый апрельский день, на удивление теплый и тихий. На движущейся сцене-подиуме рвали струны гитар и развязано кривлялись солисты популярнейшей рок-группы с нелепым, как и все в этой отвязанной попсе названием. Из их глоток рвались наружу слабо ритмические, громкие вопли, которые трудно было назвать песней, однако слова, которые во всеобщем шуме и гвалте можно было разобрать с большим трудом, содержался пусть и крохотный и убогий, но все же смысл.
А следом уже катила другая платформа-сцена, на которой накрашенная и напомаженная до крайности, немолодая пышнотелая певица пела в микрофон, зажатый в полной руке, свой старый зажигательный шлягер. Другой, рукой она перебирала всклокоченные кудри здоровенного размалеванного субъекта, который тоже гудел в свой микрофон знакомую песню. Эту живописную поющую группу, зрители встретили неистово-восторженным ревом, к которому, не удержавшись, присоединилась и Ирочка – не часто вот так, рядом, в уличной демократической обстановке увидишь таких знаменитостей от эстрады!
Но вот и их унесла платформа, и крики сместились в сторону, а перед Ирочкой проплывала новая группа. Седеющий, длинноволосый, чернявый певец с черными круглыми глазками и с гитарой в руках исполнял свой коронный шлягер, а вокруг него вертелись девицы из подтанцовки, раздразнивая толпу вертящимися бедрами и прочими частями тела, несмотря на первоапрельский ранний вечер, весьма оголенными и соблазнительными. При виде этого своего кумира, толпа вновь заревела от восторга...
Ирочка устала от этого первоапрельского действа в самом центре Москвы, посвященного «всем дуракам», собравшимся на Старом Арбате, да еще и тем, которые увидят его на экранах своих телевизоров – серьезные молодые и не очень режиссеры и операторы основных столичных каналов трудились, как говорится, в поте лица.
– Можно у Вас взять короткое интервью! – неожиданно обратилась к Ирочке энергичная телевизионщица в джинсах и толстом хиповом свитере. Вслед за ней длинноволосый и бородатый оператор в джинсах и жилете с десятками карманов и карманчиков, стал нацеливать на Ирочку мощную телекамеру.
– Нельзя! – решительно отказалась Ирочка и отвернулась, впрочем, ничуть не смутив отказом даму в джинсах и свитере, которая тут же нашла другую жертву уличного блиц опроса.
Она принялась энергично выбираться из толпы зрителей, и направилась в сторону метро. Берсенев просил ее «не светиться» на московских улицах и особенно в центре. Вероятность того, что ее встретит кто-либо из знакомых, была не велика, но все же…

*
Это был их первый день в Москве. Остались позади три с половиной недели, в корне изменившие ее жизнь. Улетая из Москвы первого марта на первое, и как оказалось последнее свидание с Тартасовым, она не подозревала, что ровно через месяц вернется обратно, но уже совершенно другим человеком. От прежнего осталось лишь имя.
В ее модной кожаной сумочке лежали два новеньких паспорта – российский и заграничный на имя госпожи Ирины Берман, двадцати четырех лет от роду, уроженки города Алма-Ата, замужем за господином Аркадием Берманом. Согласно документам, и господин Берман был уроженцем того же прекрасного интернационального, южного города, бывшей столицы одной теперь уже бывшей крупнейшей советской республики, красиво раскинувшейся в предгорьях Алатау. Теперь, согласно легенде, они с мужем проживали в столице Уральского региона, а в Москву приехали по делам.
Кто же был ее законным по паспорту мужем, тем самым Аркадием Берманом, которого в данный момент не было рядом с красивой и стройной элегантной шатенкой, нетрудно догадаться. Им стал Берсенев, с помощью свояка Валеры, благополучно доставившего их до Алма-Аты, и пяти тысяч долларов, которые, к счастью, были далеко не последней наличностью у его спутницы.
 За три тысячи «зеленых» ушлые «оборотни в погонах», у которых, по словам Валеры, «все было схвачено», раздобыли новые и даже не казахстанские паспорта, а еще за две – заграничные, на подлинных бланках и с настоящими печатями, проставить которые специальный курьер вылетал на Урал.
Все это оперативное действо происходило во время их уединенной трехнедельной жизни в небольшом домике садового товарищества, которое возникло лет сорок назад в предгорьях Алатау среди знаменитых яблоневых садов, украшавших плодородные склоны гор. Здесь они застали быстрое пробуждение от зимы и успели вдоволь насладиться созерцанием восхитительного ковра из первых весенних цветов.
Мать Олега, Ольга Трофимовна, не чаявшая уже и увидеть сына живым, навещала их едва ли не каждый день, благо было не далеко, привозила всякую снедь, и рассказывала новости. Ольга Трофимовна держалась молодцом и ни о чем лишнем сына не расспрашивала.
Жила она одиноко. Подружилась с соседкой, хозяйкой дачи, больной и очень набожной женщиной. Новая подруга увлекла Ольгу Трофимовну православными ценностями, которые стали особенно востребованными в новой стране, в которой титульное население активно возвращалось к другим духовым ценностям – исламским.
Прощаясь с сыном и красивой девушкой, которая ей понравилась не меньше чем сыну, Ольга Трофимовна перекрестила их по всем православным канонам, расцеловала и одарила маленькими нательными серебряными крестиками.
Будучи в колонии, Берсенев не переписывался с матерью, боялся засветить перепиской близкого человека. Месть горцев, свободно перемещавшихся в любых частях распавшегося Союза, была вполне реальной. Да и в своих анкетах он указывал старый, уральский адрес матери, когда она еще жила с отцом, бросившим мать во время службы Берсенева в армии.
Так, что все пока складывалось для них удачно. Берсенев не сомневался, что Ирину разыскивают частные спецслужбы могущественных подельников и конкурентов ее бывшего покойного мужа, а рядом трудятся неторопливые опера из МВД. Возможно, они уже числятся во всероссийском розыске, а то и дальше, так что ухо следовал держать востро и без надобности нигде не светиться, ибо, как говорят знающие люди – мир тесен.
Пришлось несколько изменить внешность. Господин Берман, числившийся бизнесменом средней руки, смотрелся с фото на паспорте этаким холеным потомком немецких колонистов, которых завезла в Россию то ли матушка-императрица Екатерина Великая, то ли еще кто-то. Давно это было. Берсеневу вместе с фамилией и именем пришлось отрастить, под фотографию в паспорте, небольшую бородку и усики, которые неожиданно изменили и даже украсили его типичное славянское лицо, а какого «правильного немца» не потри – обязательно увидишь стойкие славянские черты...
Даже Ольга Трофимовна, на хрупкие плечи которой свалилось столько всего неожиданного и тревожного за эти недели, даровавшего ей сына, да ещё с такой хорошей и красивой женщиной, не удержалась, правильно подметив:
– А тебе, Олежек, идет борода. Ты в ней очень похож на деда.
Берсенев хорошо помнил своего деда – семиреченского казака, и, взглянув на его фотографию, согласился с матерью.

*
Уже в метро, усевшись поудобнее на освободившееся после пересадки место и прикрыв глаза, Ирочка вспоминала, переживая заново, незабываемые события ушедшего месяца. Самыми яркими из них стали ее новые отношения с Берсеневым. Олег стал для нее любимым человеком, подарил ей красивую романтическую любовь и новые надежды в маленьком и уютном домике среди напоённых весенним солнцем южных гор.
Здесь они были словно в раю, и даже Адам с Евой, вкусившие плод яблока, могли бы позавидовать роскошным, готовившимся к цветению яблоневым садам, рождавшим знамений апорт – плоды такой величины, что три яблока с трудом умещались в ведре. Но в отличие от известной библейской пары они не теряли времени и вкусили любовь в этих красивейших местах не дожидаясь плодов от окружавших яблонь – так их влекло другу к другу, в пору божественной весны, что ждать и противиться могучему зову природы, было просто невозможно и не имело смысла...
Ирочка улыбнулась, вспомнив, как Берсенев помогал ей обрезать волосы. Потом, окунув голову в тазик, она окрашивала светлые волосы в тёмно-каштановый цвет, с помощью нескольких пакетиков «радикального красителя», как в шутку подчеркнул Олег, неожиданно озвучивший слова всем известного литературного героя, утверждавшего когда-то, что всю контрабанду делают в Одессе, на Дерибасовской улице.
Она рассмеялась, да так, что едва не свалила тазик с табурета.
– Чего же тут смешного? – улыбнулся в ответ Берсенев, поймав ее за шею и окуная в тазик головой.
– Да мы с тобой, словно Остап Бендер с Кисой Воробьяниновым! – заразительно хохотала Ира, вырываясь из его рук и разбрызгивая воду.
– Концессионеры искали бриллианты, зашитые в стуле, а мы с тобой собираемся разыскивать документы и шифры от сейфов в сидении автомобиля! – Ирина, наконец, оторвалась от тазика, и чуть промокнув подстриженные мокрые волосы приготовленным полотенцем, гордо изрекла:
– Краска стойкая, и на этот раз брить голову не придется! Вот так-то, товарищ Бендер!
Потом они вместе обсуждали сходство ситуации, в которой неожиданно оказались, с текстом известного произведения.
– Вот и фамилия твоя, девичья, похожа – Воробьева! Имя на туже литеру, что и у Ипполита Матвеевича! – перечислял Берсенев совпадения, вполне возможно, что и не случайные. Всегда ведь найдется маленький чертенок-проказник, который, почесав хвостиком черную гривку между рожками, развеселится, да задумает черти чего!
– Ирина Михайловна! Вот и еще одна совпавшая литера! – помогала она ему, дразня небесной голубизной глаз и влекущей белизной обнаженного по пояс тела.
– Да и у тебя, Олежек, обе литеры совпали. Олег – Остап! Берсенев – Бендер! Просто наваждение какое-то!
Интересно, на какую фамилию расстарается Валерин свояк?

2.
Ирочка открыла глаза. До конечной станции оставались еще две остановки. Они сняли номер на три дня в небольшой частной гостинице в спальном районе, пока не предполагая, сколько дней, а может быть и недель, проведут в Москве.
Она вздохнула. Привычный для нее мир прежней московской жизни был разрушен. Что ее ожидало впереди, она представляла себе весьма смутно. Аркадий Берман, так теперь звали ее мужа по паспорту и любимого человека, загорелся идеей поиска документов и шифров от банковских сейфов в автомобилях, о которых рассказал ей перед смертью Тартасов, не хотевший уносить свою тайну на тот свет.
Документы они передадут в «компетентные органы» – очень хотелось наказать негодяев и убийц, а вот шифры от банковских сейфов, где  хранятся немалые деньги и ценности, Тартасов завещал ей. Кому же еще?…
Она вновь улыбнулась, вспомнив, как спустя несколько дней после памятной окраски укороченных волос, Ольга Трофимовна привезла им паспорта с их новыми фотографиями на фамилию… Берман!
И здесь совпадение! Ай да, чертенок-проказник!
Имя ей оставили прежнее – Ирина, чему она искренне обрадовалась, а вот новоиспеченный Аркадий с того дня изредка, в шутку, стал называть ее «Кисой», на что имел весьма веские основания, а если не шутил, то звал Ирочкой.
 Гостиница, где они остановились, находилась в двух кварталах от метро и размещалась на первом этаже высотного дома, который целиком выкупил под гостиницу предприимчивый армянин, в прошлом молодой и энергичный «цеховик», скопивший немалые деньги на подпольном шитье «фирменных джинсов» с лейблами «Levis» и «Wrangler». В самом начале девяностых, на закате перестройки, во время массовых убийств и погромов, прокатившихся по Азербайджану, господин Гртчян бежал из Баку со своей многочисленной родней. Родня вдоволь намучилась во время проживания в заброшенном подмосковном доме отдыха, где приходилось делить комнаты и этажи не только с земляками, но и с беженцами из Карабаха. Пылкие кавказцы разных кровей и традиций продолжали устраивать межнациональные разборки в коридорах, отчего все кругом ходили с побитыми лицами. Так долго не проживешь, и Гртчян вложил свои многолетние заработки «цеховика», заблаговременно конвертированные в валюту еще по подпольному курсу – один к десяти, где одним был доллар, а десятью – советские рубли, каждый из которых официально стоил дороже зеленого, в первый этаж новостройки. Известно, что от первых этажей традиционно отказывались все еще спесивые москвичи, привыкшие к дармовому распределению жилплощади. В тех квартирах, господин Гртчян временно поселил свою большую родню.
Устроившись на новом месте, предприимчивая родня стала активно заниматься торговлей и скоро разбогатела на наивных москвичах, которые, не отрывая зада, сидели в своих научно-исследовательских институтах и продолжали упорно верить в скорый научно-технический рывок. Этот рывок, по словам заполонивших экраны ТВ солидных экономистов-перевёртышей еще «советской закалки» и «чикагских мальчиков» – тех самых «ржавых», «чмокающих» и прочих «киндерсюрпризов», деды которых устанавливали советскую власть, «осчастливит новую Россию». И новая рыночная страна, исповедуя «общечеловеческие ценности» выйдет, как минимум, на второе место в мире по качеству жизни, то ли сразу за Швейцарией, то ли за Швецией. Многие, даже образованные люди, закончившие бесплатно по два института, путали эти страны, как, впрочем, и многое другое в непонятной и бурной жизни нового эксперимента – перехода от социализма к капитализму. И здесь мы оказались впереди планеты всей!
Однако, пока этим наивным сидельцам, проспавшим пусть и не идеальный, но все же рай, когда жилье, образование, медицина и еще многое чего другое были доступны и совершенно бесплатны, морочили головы «высокими жизненными стандартами», страна обрела, в одночасье, вместе с малопонятной независимостью и новое рыночное качество. Размечтавшихся сидельцев НИИ вдруг лишили привычного финансирования и турнули с насиженных научных мест в суровый реальный мир «ваучерной приватизации», «обув» при этом по полной программе. Те же, кто все это задумали, своевременно попали в привилегированные списки и «хапнули» как следует, оставив мечтательный народ у разбитого корыта и без двух обещанных «Волг».
Господин Гртчян и его родственники ТВ не смотрели, болтунов не слушали, а потому преуспели более других. Уже через пару лет родственники удачливого предпринимателя из Баку смогли обзавестись собственными квартирами, торговыми точками и магазинами. Комнаты на первом этаже опустели, и господин Гртчян обустроил в своих владениях частную гостиницу, сделав евроремонт и отдельный вход.
Да что там, господин Гртчян. В те ещё недалёкие времена, когда перестройка входила в завершающую стадию, акулы нарождавшегося капитализма, к числу которых относился и бывший комсомольско-партийный функционер Тартасов, сброшенный месяц назад наёмниками бывших товарищей по запрещённой, но так и не осуждённой партии, на бетонную плиту, жадно раздирали на части общенародную собственность.
А недалекий генсек с родимым пятном на пустой голове, прозванный в народе «Меченным», все ещё забавлял литературно-юмористическую и артистическую интеллигенцию «новым мышлением».
Так случилось, что хозяин в тот день оказался в своей гостинице, носившей скромное имя «Наири», которое напоминало постояльцам отнюдь не о ереванской чудо-ЭВМ, некогда разработанной и производимой в Армении, в которой после рыночных реформ практически не осталось никакой промышленности, кроме коньячной. Да и то, коньяк с тех пор заметно изменился и далеко не в лучшую сторону. Рынок есть рынок. Ради прибыли пришлось упрощать технологии, и вместо трёх лет выдержки в дубовых бочках, коньячные спирты доводились до кондиции в три дня и совершенно иными методами.
В зимние холода середины девяностых годов горожане, не сбежавшие за рубеж, отапливали просторные квартиры печками-буржуйками, под которые свели все деревья в городских парках. Кто бы мог подумать, что в переводе с армянского «Наири» означает что-то вроде рая!
– Добрый вечер, госпожа Берман! – улыбнулся сквозь черные усики жгучий курчавый брюнет господин Гртчан.
– Здравствуйте, – удивленно посмотрела на него Ирочка. – Но мы с Вами, кажется, не знакомы?
– Вы мои постояльцы, и я рад приветствовать в своей гостинице такую очаровательную особу, – практически без неистребимого кавказского акцента пояснил свою осведомленность хозяин.
– Акоп Гртчян. Для Вас просто Акоп…
Не хотите ли выпить чашечку кофе, или поужинать? В моей гостинице есть бар, где можно выпить и перекусить. Кроме того, там готовят настоящий кебаб, дульму, шашлыки, форель и птицу.
– Нет, спасибо, я не голодна и хочу отдохнуть и дождаться мужа.
– Господина Бермана?
– Да.
– Хорошая европейская фамилия, – заметил Гртчян.
– Европейская? – удивилась Ирочка. Ей уже стал надоедать этот разговор. Хотелось побыть одной, собраться с мыслями и обдумать, как дать о себе весточку маме, которая о ней ничего не знает уже более месяца и, верно, уже проплакала все глаза. Аркадий, она старалась даже наедине звать так Берсенева, стремительно ворвавшегося в ее жизнь и полностью овладевшего ею, остерег ее от непродуманных действий. За квартирой ее мамы, несомненно, установлено плотное наблюдение, а потому следует быть крайне осторожной…
– Ну да, – подтвердил Гртчян.
– Где угодно Вы можете представляться немцами, англичанами, американцами, евреями и так далее. Это знаете ли в наше время тоже капитал!
– Люсик, – Гртчян кивнул на молодую перекрашенную блондинкой носатую женщину, служившую у него администратором, – описала мне Вашего мужа – весьма импозантного человека с маленькой европейской бородкой и усиками, к тому же в очках и галстуке бабочкой.
Он случайно не артист?
– Случайно нет. Муж занимается бизнесом, – ответила Ирочка так, как инструктировал ее Аркадий.
– Я буду здесь весь вечер, так что если надумаете отужинать, сообщите об этом Люсик. Она разыщет меня.
Слушающая их разговор крючконосая женщина-администратор кивком подтвердила свои полномочия.
Не прощаясь с хозяином гостиницы, первым заговорившим с ней, Ирочка прошла в свой уютный двухместный номер, за который они оплатили по сто десять «У.Е.» пока за три дня. Закрыла дверь на защелку. Сняла плащ, опустила уставшие за день ноги в теплые домашние тапочки с меховой опушкой и присев на диванчике в холле включила телевизор.
По НТВ шли новости. Она ненавидела их. Ничего позитивного. Один криминал. Убийства, война в Чечне, рейдеры, захватывающие силой предприятия, обманутые дольшики, лишившиеся квартир, денег и  выброшенные на улицу, и ужас что творится по всему остальному миру. Поначалу ей казалось, что так и посыплются из телеэфира новости о смерти Тартасова в колонии общего режима, информация об ее исчезновении, будут показывать ее фото и даже объявят награду тому, кто укажет ее местонахождение.
Однако ничего этого не случилось. Средства массовой информации ничего этого не заметили, было не до них.
Ирочка пробежалась по каналам, нашла сносный «мыльный сериал», который уже, кажется, смотрела, но не полностью и принялась дожидаться Аркадия.
Она вспомнила о мобильнике. Они купили себе по мобильному телефону сразу же после перемены гардероба. Свой старый телефон Ирочка швырнула в сугроб вслед за «Стечкиным» еще в Сибири.
Ирочка набрала номер. Приложила маленький мобильник к ушку и, услышав гудки, стала дожидаться.
– Алло! – послышался голос Аркадия.
– Ты где? – спросила Ирочка.
– В казино, дорогая.
– Удачно? – затаив дыхание, спросила Ирочка.
– Она здесь. Прости Ирочка, Больше не звони. Возможно, я вернусь очень поздно или утром. Не следует упускать такую возможность. Кажется, все идет как надо. Закройся в номере и спи. Все будет хорошо! Больше мне не звони.
Разговор закончился. Ирочка волновалась и переживала за Аркадия, пытаясь представить, что там сейчас происходит. Ей приходилось бывать в игорных заведениях, но только не в этом. Пути Тартасова и его бывшей супруги, с которой они так и не развелись, с появлением Ирины окончательно разошлись, и они старались по возможности не пересекаться с ней.
– Хорошо бы вернулся до полуночи или, в крайнем случае, не позже двух. Надо не забыть и непременно рассказать ему об их «европейской фамилии», которой, не иначе как, позавидовал въедливый армянин. А оценка перекрашенной крючконосой Люсик импозантной внешности Аркадия, ее насмешила. Бородка его не портила и в то же время неплохо гримировала. Очки тоже были для грима. Стекла в них были самые слабенькие, зато оправа солидная и дорогая, как и полагалось респектабельному бизнесмену.
Когда начиналась эта опасная и в то же время увлекательная игра в «новых концессионеров», Берсенев, он же Берман или «Остап Бендер» принялся разрабатывать свой новый образ. Однако ни фуражка, ни клетчатый пиджак с шарфом, ни желтые туфли без носков его не вдохновили.
– Не те нынче времена, мой «гигант мысли», – так пошутил в тот раз над ней Аркадий. – В таком прикиде милиционеры начнут проверять мои документы на каждом углу, и не исключено, что загребут для проверки в участок.
Да и наивные советские милиционеры в белых гимнастерках, без возражений оплатившие экскурсию в Провал под Пятигорском, не шли ни в какое сравнение с современными московскими «стражами порядка» в сером камуфляже при укороченных автоматах «Калашникова», дубинках и наручниках, проверяющие документы у всех черноволосых и кареглазых субъектов, коих понаехало в Москву видимо-невидимо.
– Не те, милая «Киса», времена. Нет, не те… – вздохнул Берман.
Удивительно, но Ильф с Петровым, ни разу не соизволили обратить должное внимание советской милиции образца двадцать седьмого года, в период расцвета НЭП, убереженного зорким ЧК от большого криминала, на весьма подозрительного субъекта. А ведь этот субъект в желтых ботинках на босую ногу с необычайной легкостью перемещался по огромной стране в компании бывшего предводителя дворянства, повсеместно дуря голову таким же недалеким, как и сейчас, советским гражданам.
С тех пор прошло много времени. На бытовом уровне граждане вряд ли поумнели, в конец одурманенные потоками электронной информации, которой во времена Остапа Ибрагимовича, носившего тоже не менее яркую «европейскую» фамилию Бендер, на право обладания которой, у него вряд ли был какой-нибудь приличный документ, кроме зеркальца в красной обложке, не говоря уже о паспорте.
Ну не было тогда телевидения, и слава богу! Здоровее были люди, и уж точно, не глупее. В свободные от оболванивания вечерние часы граждане почитывали классиков – Льва Толстого, Александра Пушкина, Максима Горького, Чарльза Диккенса. В гости похаживали, чаевничали, общались.
Совсем другие времена застали Берманы, прибыв в Москву в первоапрельский «День дурака». Прибыв в столицу на Ярославский вокзал, они наняли такси, и отправились на Тверскую. Посетив пару элитных магазинов, Аркадий и Ирочка радикально обновили свой гардероб, решительно избавившись от старой одежды, и поселились в тихой гостинице, куда доставил их все тот же опытный московский таксист.
Ближе к вечеру, когда Ирочка гуляла по городу, Аркадий собрался с мыслями и отправился на разведку в одно из известнейших казино, по количеству которых Москва уверенно переплюнула все европейские столицы вместе взятые. Размещалось сие заведение Фортуны на Новоарбатском проспекте, где, по словам Ирочки, почти ежедневно бывала Фаина Ильинична по мужу Тартасова, в сопровождении своего бойфренда Вовы, который был лет на двенадцать моложе своей покровительницы и в меру сил выполнял все ее прихоти. Бойфренда вообще-то звали Владимиром, но ненасытная во всем Фая любила называть его Вовой – так ей нравилось больше.
 «Новые концессионеры», как, то ли в шутку, а то ли уже по привычке, продолжали себя именовать Берманы – супруги по паспорту и возлюбленные по жизни, которая выкинула с ними такой вот фортель, решили сразу же брать «быка за рога».
Быком, естественно была Фаина – законная вдова погибшего при невыясненных обстоятельствах олигарха средней руки, капиталы которого теперь «распиливали» конкуренты, они же и недавние друзья-соратники, бывшие при старом режиме активными партийными и комсомольскими работниками. Но чем больше распиливали тартасовские капиталы эти  жуки-древоточцы, как метко их окрестил Фаинин бойфренд Вова, наблюдавший всю эту свору со стороны, тем больше убеждались, что покойный сумел увести из страны и скрыть огромные суммы в валюте и бриллиантах на секретных счетах и в зашифрованных сейфах. Главным ключом к этим сейфам, размещенным предположительно в районе Альп, была пропавшая любовница Тартасова, которой тот всецело доверял и, вероятно, открыл перед кончиной свои тайны. Но куда она пропала, до сих пор было не ясно, несмотря на собственные усиленные поиски с подключением к ним федеральных силовиков.
Фаине, которая совершенно не разбиралась в тартасовском бизнесе, достались некоторые банковские вклады, квартиры, загородные коттеджи и прочая недвижимость, включая дорогие коллекционные автомобили в количестве семи штук, хранившиеся в просторном подземом гараже главного загородного дома. Эти дорогие игрушки вместе с излишней недвижимостью немедленно распродавались, обращаясь в валюту, которой должно было хватить на длительную и безбедную жизнь.
Одну из таких игрушек – дорогой немецкий эксклюзивный «Мерседес» шестисотой серии с бронированным корпусом решительно конфисковал отпрыск Фаины и Тартасова Аркадий, укативший на ней c выклянченными у матери деньгами в солнечный Израиль. Святая земля, обласканная не утомительным весенним солнышком, накануне ежегодно отмечаемых «Христовых страстей», совпадавших с иудейским Пейсахом, породившим католическую и православные Пасхи, собирала у библейских святынь паломников из многих стран.
– Крутая будет тусовка! – пояснил матери продвинутый насчет этого Аркаша.
– В самом деле, – думала мать:
– Где еще можно завести новые и полезные знакомства с представителями молодой европейской элиты! Пусть едет, проветрится, а бронированый «Мерседес-600» совсем не лишний – там очень опасно. Повсюду эти ужасные исламские террористы!
Другие автомобили покойного бизнесмена разошлись в неделю другую. Одну из самых красивых и комфортабельных машин из коллекции покойного мужа, по-свински ушедшего от нее почти пять лет назад, носившую роскошное имя «Майбах» пятьдесят седьмой  модели, Фаина оставила себе. Четыре машины продала известным людям в Санкт-Петербурге и в окружающих Москву новых суверенных государствах, как говорится, в «хорошие руки». А вот с пятой – тоже «Майбахом», но шестьдесят второй модели – самой дорогой машиной из бывшей коллекции, вышла досадная промашка. Буквально накануне продажи ее угнали неизвестные злоумышленники самым наглым, бессовестным образом нейтрализовав охрану загородного дома и вскрыв бокс, где непроданный «Майбах-62» находился, к счастью, уже в единственном числе! Шума было много, но милиция, как это часто бывает, оказалась бессильна.
Вырученная от продажи четырех машин весьма «кругленькая сумма», позволяла азартному игроку, каким была Фаина, «удариться во все тяжкие» и проматывать вырученную от продаж валюту в любимом казино, отказать в посещении которого было вне ее далеко еще не истощенных женских сил.
В «День дурака» ей неожиданным образом повезло и часам к девяти вечера удалось не только отыграть вчерашний проигрыш, но и выиграть две тысячи «зеленых».
Партнер – этакий красавец прекрасного телосложения с аккуратной бородкой, в дорогом темном костюме от «Версаче», в белой кружевной сорочке, перехваченной галстуком-бабочкой, играл как новичок, которому, вопреки молве, не везло, и с легкость проиграл эти самые две тысячи, при этом ничуть не расстроившись.
Тоже породистый, но рыхловатый бойфренд Вова, не любивший рулетку и никогда не игравший, предпочитая потягивать безалкогольные коктейли и наблюдать за публикой, сегодня был не в форме и хлопал не выспавшимися карими глазами. Вова Фаине не угодил еще с прошлого вечера и сегодня крайне не нравился. Она уже подумывала, как бы от него избавиться на этот вечер. Ее – женщину темпераментную и любвеобильную увлекал молодой свежий незнакомец с фигурой Аполлона и с такой модной бородкой. Солидные очки его ничуть не портили, наоборот, добавляли импозантности.
Гламурная дама улыбалась ему своей ослепительной улыбкой, показывая новые ровные зубки, стоившие ей не малых денег и вживленные вместо прежних не столь красивых и опломбированных во многих местах, в дорогой мюнхенской клинике по последней немецкой технологии. Операция была длительной и болезненной, но красота стоила всех жертв и мучений!
Ее старания были отнюдь не безрезультатны. Мужчина с фигурой Аполлона пригласил ее в бар, косо посмотрев на Вову, который, наконец, продрал глаза и заволновался.
– Владимир! – Фаина назвала опального друга по полному имени, что не предвещало для него ничего хорошего. – Что-то ты сегодня плохо выглядишь и все время меня раздражаешь! Поезжай домой на такси, ляг в постель и выспись, –  категорически распорядилась Фаина, не сводя томных глаз с аполлоноподобного мужчины с аккуратной бородкой.
Несчастный, оскорблённый Вова, не смевший ослушаться своей повелительницы, кисло скривил лицо, пытаясь поцеловать Фаину на прощание в щечку, но та ловко увернулась, так же косо взглянул на блистательного подтянутого незнакомца, неизвестно откуда взявшегося, и прошагал к выходу, обзывая внутри себя Фаину всякими мерзкими словами.
– Аркадий Михельсон! – неожиданно, в том числе и для себя, представился Берман вдове Тартасова. Некоторые черты ее сложного характера он знал по описаниям Ирочки, и в последний момент, следую разыгрываемой роли, выступил экспромтом, скрыв свою приметную, по новому паспорту фамилию, назвавшись Михельсоном, что было проделано крайне удачно в его положении глубоко законспирированного человека. Точно так же это произошло более семидесяти, но чуть менее восьмидесяти лет назад с одним из главных героев бессмертного литературного произведения, сценарий которого в нелегких современных реалиях отрабатывали «новые концессионеры» в лице бывшего капитана армейского спецназа и гражданской наследницы покойного олигарха.
Так вот Михельсоном, а не как-то иначе, разумно оберегая паспортные данные и раскрыв лишь свое новое красивое имя Аркадий, представился благоухавшей парижскими духами вдове олигарха. Очаровавший вдову мужчина, красиво склонив модно подстриженную голову. Окружавшая их элитарная публика, хорошо знавшая завсегдатая заведения, какой была вдова Тартасова, как представлялась слегка опечаленная Фаина в последние дни, с интересом рассматривали незнакомца, который был заметно взволнован, но причины его волнения были, конечно же, не сердечные. Аркадий мало готовился к этой встрече и играл, как говорится, «ва-банк». Да и «День дурака», отмечаемый сегодня едва ли не как национальный праздник, весьма способствовали задуманному. Вот только весь он был как на ладони, а за вдовой Тартасова могли наблюдать агенты тех неизвестных могущественных лиц, которые, несомненно, продолжат разыскивать Ирину Воробьеву и ее спутника, бросивших дважды простреленную «Десятку» на пустынной дороге в заснеженной Сибири почти месяц назад.
– Не робей, капитан Берсенев! – подбадривал себя красавец-мужчина в элегантном костюме, сшитом на манер смокинга, за который пришлось выложить две тысячи долларов в модном бутике на Тверской. Он долго морально готовился переступить порог казино, где удачливые коммерсанты и бандюки, не моргнув глазом, в минуту просаживали тысячи долларов и евро. Придавала уверенности и короткая служба охранником-вышибалой в казино попроще, во время учебы в академии. Кое-что видел, и кое-что себе представлял, хотя играть не приходилось.
– Не робей, капитан! Ты не кланялся пулям и шел врукопашную на отмороженных боевиков. Больше презрения к этой публике, больше цинизма! Да, тебе не довелось побывать в дорогих ресторанах, где обжиралась вся эта публика. У тебя не было для этого денег, да тебе и не чего было там делать. Ты не посещал, а охранял казино, зато знаешь, как оно устроено. Ты же офицер, а бывших офицеров не бывает! Вперед, капитан, Берсенев! Победа будет за нами!
Между тем, вдова погибшего олигарха уже положила на него глаз.
– Какая интересная у Вас фамилия! – загадочно улыбнулась Фаина, явно благоволившая к стройному подтянутому красавцу, к тому же Аркадию, как и ее безалаберный двадцатилетний сыночек, укативший на одной из коллекционных машин в Одессу, а оттуда в Израиль.
– Не дай бог разобьет машину или разобьется сам! – второпях подумала она, возвращаясь к реалиям.
– Михельсон! – певуче произнесла вдова. – Ласкает слух и напоминает мне мою девичью! – Все больше возбуждалась сорокатрехлетняя, чувственная женщина в самом расцвете сил.
– Фаина, – открыла Михельсону свое имя вдова, не подозревая, что тот знает о ней не так уж и мало, кроме неизвестной Ирине девичьей фамилии вдовы, которая, впрочем, ему была не нужна.
– С Вашей фамилией, Аркадий, можно комфортно жить в любой европейской стране! – сделала Михельсону комплимент озабоченная вдова, тяготившаяся всю свою замужнюю жизнь, какой-то наспех сколоченной фамилией Тартасов, прямо-таки Тарантасов! Фу, как пошло! То ли дело фамилии коллег покойного – Мирский, Лужников, Виленский – как благородно звучат. Это Вам не Тартасов!
– Вы москвич? Почему я не видела Вас раньше? – с придыханием продолжила Фаина.
– В прошлом, – уклонился Михельсон, который не собирался показывать вдове свой паспорт.
Фаина вопросительно посмотрела на образ своих желаний.
– Сейчас проживаю в Германии, – уточнил Аркадий, удачно представившийся Михельсоном.
– В Мюнхене? – Фаина обнажила свои великолепные мюнхенские зубки, стоившие ей сорок тысяч евро, одарив Михельсона такой очаровательной улыбкой, что тот слегка покраснел.
– Ну почему же в Мюнхене. Я прибыл из Берлина, – не согласился с Фаиной Михельсон, никогда не бывавший в Германии, а потому выбравший наугад Берлин.
– Мюнхен такой чудесный город! – простонала Фаина, вспоминая проведенные дни в кресле протезиста. – Мучительно, зато красиво, не стыдно показать ротик! – уже про себя подумала-добавила она, и еще раз раскрыла очаровательный ротик, которому позавидовала бы даже голливудская кинодива Элизабет Тейлор, по слухам, поменявшая зубки, ради высокого искусства, чуть ли не в шестнадцать лет!
– Берлин тоже прелестный город, – пару секунд спустя, призналась Михельсону Фаина, впрочем, так и не взглянувшая на новую общегерманскую столицу.
 
3.
Шел очередной «мозговой штурм» на одной из загородных вилл в самом престижном районе Подмосковья к западу от бывшей советско-имперской столицы, которая вместе со своей обширной страной, вот уже второе десятилетие пытается выбиться в «нормальные европейские страны».
Здесь собрались очень серьезные и очень солидные люди. В простонародье таких людей называют «новыми русскими». Русские они или не очень, или же не совсем – это, как говорится, чья-то «бабушка сказала», да и не в этом суть. Все перемешалось за семь с лишним десятилетий на одной шестой части обитаемой суши, сократившейся после парада суверенитетов до одной восьмой, да и в новом паспорте демократично изъяли лишнюю, провокационную строчку. Как бы то ни было, но люди эти стали очень богатыми, и на их далеко не самых широких плечах держался значительный сектор современной рыночной экономики, процентов на пятьдесят заходивший «в тень». Воистину правы были пламенные большевики, возвестившие лет сто назад в своем мудром партийном гимне актуальнейший лозунг – «Кто был ничем, тот станет всем»!
В свое время еще более влиятельные силы назначили их на оставшееся без хозяина наследство бывшей второй мировой сверхдержавы, скрывшейся в пучинах смутного времени, словно легендарная Атлантида, которую со временем раскопает новый Шлиман, на удивление новым «homo sapiens» – отдалённым потомкам современного человечества.
Но это все далёкое и лирическое отступление, а эти господа – реальная конкретика. Вот и несли второе десятилетие своё тяжелое бремя эти «конкретные подвижники-передвижники», которых голозадые оппозиционеры из той же публики, но лишенные наследства по ряду характерных признаков, называли олигархами и предлагали лишить незаконного куска собственности, то есть учинить передел, который собственно и не прекращался.
Без греха в таких делах никак нельзя. Особенно во времена кем-то и непонятно почему оправданного «первоначального накопления капиталов».
Вот и «мозговой штурм», устроенный заинтересованными весьма состоятельными лицами и их подчиненными накануне месяца от кончины одного из членов финансово-промышленной когорты страны, был частью нескончаемого передела, призванного упрочить позиции победителей.
Общались и обращались друг к другу бывшие партийные и комсомольские активисты выше описанной, но не так романтично как у Платона, «Атлантиды», очень просто. Так же, как некогда на собраниях, посвященных то ли ударному труду, то ли соревнованию, то ли повышению морального облика строителей чего-то, там, о чем, увы, лучше теперь и не вспоминать…
– Миша! Надо же что-то делать! Плошел уже почти месяц, и ни каких лезультатов! – вытирал платком вспотевший от напряжения крупный, давно сбросивший волосы лоб, плотный и низкорослый мужчина, возраста очень близкого к значимому «полтиннику», с крупным холеным животиком.
– Успокойся, Илюша, не кипятись! У тебя повышается кровяное давление, потом будешь страдать, и глотать таблетки! – напомнил коллеге по «мозговому штурму» очень богатый банкир и бизнесмен, торговавший природными и иными ресурсам – Михаил Борисович Мирский.
– Спасибо тебе за заботу, – сник Илья, «не наступивший» на непроизносимую для него букву «р».
Илья Лужников – крупный банкир и владелец лакомого кусочка нефтяного бизнеса, а так же нескольких отелей, судов, супермаркетов и прочих доходных предприятий, чуть поумерил пыл и с жадностью пил натуральный, не сфальсифицированный «Боржом». Он мог позволить себе самые элитные напитки любой страны мира, но все они содержали алкоголь, а это вещество было вредным для его расшатанного здоровья. Вот и обходился «Боржомом», но зато самым лучшим, который ему присылал важный грузинский министр, когда-то сокурсник по МГУ, ковавшему, как выяснилось гораздо позже, руководящие кадры для всех новообразованных и независимых государств.
Третьим, самым старшим по возрасту и заинтересованным в этом деле лицом, был Александр Семёнович с очень известной фамилией Виленский, на которую он умудрился поменять накануне перестройки свою родовую и очень «откровенную» фамилию Хапкин, воспользовавшись женитьбой. Впрочем, фамилия жены таковой не была, но повод был подходящий, и Александр Семёнович с блеском провернул эту операцию, припомнив, что родился в славном городе Вильнюсе, где после войны долго служил его папа-чекист. Михаил и Илья звали его запросто, по-приятельски Алексом.
Виленскому «полтинник» уже исполнился. Значимый и «круглый» юбилей отпраздновали пышно, по самой высокой программе, включавшей помимо элитных гостей и роскошного стола известную и поющую примадонну, с новой богемной свитой, а так же финалисток конкурсов тор-моделей, отплясывавших с гостями практически в том наряде, в каком их мать родила. Это был последний банкет, на котором присутствовал ныне покойный и уже тогда приговоренный к закланию, ставший «играть не по правилам» Тартасов со своей юной и красивой любовницей, задавшей теперь столько проблем.
Буквально через пару недель Тартасова арестовали, предъявив обвинения в уклонении от налогов и других крупных махинациях. Знающие люди были не мало тому удивлены, ведь ходили слухи, что дела у Тартасова самые прозрачные среди прочих близких к нему финансовых и сырьедобывающих воротил. Вот, видимо, на этом и погорел. Стал играть не по правилам – кому же это понравится. По слухам подкармливал оппозицию, и, что самое ужасное – «красных» и «розовых». Прямо какой-то Савва Морозов!
Пришлось пустить вход компроматы, в том числе сфабрикованные заранее, на «всякий пожарный» случай. Пришлось изрядно потрудиться и «подмазать», прежде чем завертелись нужные колесики в аппарате правосудия. Началось следствие, на которое ушло уйма денег, чтобы сделать все побыстрее, а после приговора вплотную заняться распиливанием тартасовского наследства, которого не удержать в руках менеджерам, готовым переметнуться на сторону победителей, едва босс переедет из КПЗ в зону.
Во время следствия, группе заговорщиков, состоявшей из уже известных нам персонажей – Мирского, Лужникова и Виленского, удалось нейтрализовать подсудимого и его именитых адвокатов.

*
 Успех не бесконечен, на смену торжеству, пришла большая тревога, а вместе с ней закрытые совещания недавних победителей, метко названные Мирским «мозговыми штурмами».
В «День дурака» господа Мирский, Лужников и Виленский, в который раз пытались разобраться – почему Тартасов ещё во время следствия не решился пустить в ход свои компроматы на бывших друзей и подельников? Почему – большой вопрос, но, желая себя обезопасить, и вырвать жало у упрятанного за решетку конкурента, группа заговорщиков принялась разыскивать тартасовские компроматы, а за одно и шифры к тайным счетам, на которых скопились весьма крупные суммы в валюте и драгоценностях, вывезенные за рубеж. Тартасову, когда он выйдет, а срок ему дали не слишком большой, эти активы не следовало оставлять ни в коем случае. Особенно опасные документы, которыми тот мог воспользоваться в качестве ответного хода, выйдя на свободу с чистой совестью.
Теперь не выйдет. Словами активистов мафии, его навечно «закатали в асфальт». А вот где опасные документы и шифры к тартасовским миллионам? Вот в чем вопрос, мучивший господ Мирского, Лужникова и Виленского – каждого в отдельности и всех их вместе, сразу.
– Где же он их пликопал, мелзавец? – с надрывом в голосе, напоминавшим речь одного из вождей мирового пролетариата, обездоленного грассирующими звуками, мучительно стонал Лужников.
– Теперь не скажет. Крепким оказался орешек. Вот разве рассказал своей подружке, на смертном одре, когда уже и терять было нечего, – изрек господин Мирский – олигарх с хорошо поставленной в детстве опытным логопедом речью и видный мужчина, к тому же тёмный шатен с роскошной  шевелюрой. Однако Михаил Борисович обладал не самым лучшим здоровьем, подорванным на комсомольской работе, был склонен к гипертонии.
– Мы это предвидели. Ее должны были перехватить козлы из моей службы безопасности. Не справились. Помешал некто Берсенев, оказавшийся в ее машине, – напомнил, Виленский о том, с чего пару часов назад начинался их «мозговой штурм».
– Наши ребята роют землю, но не справляются! Надо давить на силовиков. От нас имеют приличные деньги, в их распоряжении все мыслимые и немыслимые базы данных, а найти бывшего капитана, осужденного за кавказские дела, не могут или не хотят! – Предложил Мирский – прагматик по складу ума.
– Может быть, не торопятся, цену себе набивают, «оборотни в погонах»?
– Не надо так. Правильные там ребята, вот только профессионализма не хватает. Лучшие кадры давно перешли в коммерческие структуры. Да и наши спецы не «лыком шиты», – остановил его Виленский и театрально развел руками.
– А если пливлечь голцев? Люди они уполные, на капитана зуб имеют, – оживленно предложил Лужников.
– Их и привлекать не надо. Прозевали досрочный выход своего кровника из колонии. Теперь землю носом роют. Но не спецы. На расправу они мастера, а вот найти… – умудренный жизненным опытом, господин Виленский отрицательно покачал головой.
– Нет смысла связываться с ними. Себе дороже.
Все места, где они могут появиться взяты под наблюдение. Мать Ирины Воробьевой, ее тетка, квартира, купленная на ее имя Тартасовым.
Сложнее с капитаном. В анкетных данных не него, которые удалось получить у силовиков, указан адрес родителей. Родители, как оказалось, давно в разводе и отец капитана, у которого новая семья, кстати, с ним провели весьма жесткую разъяснительную беседу, оказывается, не знал, что сын отбывал наказание, и понятия не имеет, где находится его бывшая жена. Возможно, что в Казахстане, но где – не знает.
– Не хочет говолить, – предположил Лужников.
– Не похоже, скорее всего, и в самом деле не знает. Ребята его слегка помяли, и сейчас он лежит в больнице…
– А его армейские друзья, наконец, бывшая тёща? – Мирский сурово посмотрел на начальника службы безопасности собственной финансово-промышленной империи, «под ружьем» у которого было несколько сотен отборных молодцов, прошедших школу федеральных спецслужб и горячие точки.
– Работаем в этом направлении! – энергично подтвердил бывший полковник.
– А Фаина Талтасова, вдова? – неожиданно подал свежую мысль Лужников.
– Фаина? А вот здесь мы не проявили достаточной активности! – задумался вслух Виленский.
– Не станет же укрываться бывшая любовница Тартасова в доме его жены, то ест вдовы? – удивился Мирский.
– Укрываться не станет, а вот искать документы и шифры в бывших апартаментах Тартасова, отошедших к законной супруге, очень даже станет, – мудро изрек Виленский.
– Как ведется наблюдение за домами и квартирами Фаины? – Обратился он к собственному «силовику» – бывшему генералу реформированного КГБ Сокольскому.
– Круглосуточно, шеф!
– А за Фаиной?
Ответа не последовало.
– Да может быть Воробьева ничего и не знает. Напугали ее стрельбой ребята, которых, как тюфяки уложил бывший капитан, вот и скрывается, – предположил Мирский.
– Точно мы это узнаем, когда разыщем ее и этого капитана. А за Фаиной надо присматривать, – подытожил усталый Алекс, он же Виленский, а в прошлом Александр Семёнович Хапкин.
Тревожное и недоброе предчувствие зарождалось в нем.
– А тут еще «День дурака»…

4.
Часам к десяти вечера Ирочка почувствовала голод. Тревога за Аркадия не проходила, странным образом подогревая аппетит. Словно уловив ее желание отужинать, в номер позвонил господин Гртчян.
– Госпожа Берман, это я, Акоп, – в трубке послышался голос хозяина гостиницы. – Ваш муж не вернулся?
– Еще нет. Возможно, он вернется очень поздно, после полуночи. Будет ли открыта гостиница?
– О, да! Мы открыты круглосуточно. Следует нажать кнопку звонка и охранник впустит гостя. Вот только бар работает до двадцати трех. Не желаете ли отужинать?
– Да, я проголодалась, – призналась Ирочка.
– Вот и отлично! Жду Вас в баре. Уверен, что Вам понравится наша кухня.
Акоп Гтрчян достиг того цветущего возраста, когда мужчину, да к тому же южных кровей, неодолимо влечет к женщинам. Жизнь его складывалась не просто. В первый раз он был женат, не достигнув двадцатилетия, по любви и согласию на стройной бакинке, с которой жил в одном дворе и учился в одной школе. Ни он, ни бакинская девочка Тамила со станом шемаханской царицы, воспетой в одной из сказок Александром Пушкиным, понимавшим в женщинах толк, ни их родители, не очень то разбирались в те благословенные времена в этнических тонкостях. Не то было время. Многолюдный красавец Баку был воистину интернациональным городом у моря, в котором проживали в основном обыкновенные «совки», не заглядывавшие с подозрением друг к другу в паспорта, с тревогой разыскивая в них «пятый пункт». Свадьбу играли всей улицей, и прожил Акоп с любимой женой, вскорости, лишившейся девичьей стройности, зато одарившей пылкого супруга двумя очаровательными дочурками, десять лет, в течение которых происходили большие перемены.
«Процесс пошел», как говаривал один, вконец обанкротившийся политик, проповедовавший не так давно «новое мышление», а ныне живущий по большей части за рубежом вместе с дочкой и внучками, однако продолжающий  поучать бывших сограждан жизни в так сказать «сложившихся реалиях». От этих невыносимых поучений, оставшиеся дома  граждане затыкают уши.
А реалии «нового мышления» стали таковыми, что семья распалась ввиду мощных внешних воздействий. Акопа, избитого до синяков, вместе с единокровной родней вышвырнули из Баку, «прозревшие» представители гордой титульной нации. Тамила так и осталась не женой – не вдовой с обездоленными дочками-полукровками и вечными упреками в их этнической неполноценности. Увезли ее «правильные» родичи куда-то в село, и связь с нею была навсегда утеряна.
Уже в Подмосковье настырная родня подыскала Акопу «правильную», единокровную жену. Его женили второй раз, скромно и без иллюзий. Вторую жену Акоп не любил. И собой не хороша и большая зануда. Словом, спасибо родне – удружили. Зато вторая жена принесла в семью хорошие деньги, которые удачно сложились с его накопленными на «цеховом» фронте капиталами. Совместные капиталы молодая семья вложила в приносившую неплохие доходы торговлю. Помимо частной гостиницы, господину Гртчяну принадлежал довольно крупный магазин и дюжина палаток, разбросанных по всему району и по крупному продуктовому рынку.
Торговый бизнес заработал, и оставалось только радоваться растущим доходам на новом местожительстве, где пока не было серьезных межнациональных проблем. А мелкие разборки с конкурентами, поборы со стороны правоохранительных органов и местных властей, и даже эпизодические погромы палаток скинхедами и футбольными фанатами, не сильно омрачали жизнь Гртчяна. За все неприятности, в конце концов, расплачивались по завышенным ценам терпеливые в отличие от бакинцев и аполитичные москвичи, более всего озабоченные закупками продовольствия и прочих товаров. Жить бы да радоваться молодой семье. Однако на семейном фронте Акоп и на этот раз не преуспел. Жену, родившую дочь после долгого ожидания и надежд на сына, он не любил. Домой его не тянуло, зато потянуло на хорошеньких голубоглазых женщин, которыми пока всё ещё богата столица.
Примерно такую вот историю, кое-что в ней переделав и кое о чем, прежде всего о женщинах, умолчав, господин Гртчян рассказал Ирочке за затянувшимся ужином. После полуночи, когда в гостиницу вернулись последние постояльцы, приехавшие в Москву по коммерческим и прочим делам, охранник закрыл двери, и, разместившись на диване в холле, принялся перебирать ночные каналы ТВ, пытаясь разыскать передачу по вкусу.
Администратор, в лице уже знакомой Ирочке дальней родственницы Гртчяна, заменила отпущенного бармена и повара по совместительству, которому хорошо удавались острые восточные блюда, и колдовала за стойкой, изобретая эксклюзивный коктейль.
Акоп, немного захмелевший от выпитого коньяка, откровенно любовался Ирочкой, не пившей ничего кроме минеральной воды. Он сравнивал мягкую и романтическую славянскую красоту с грубоватым, крючконосым лицом своей родственницы Люсик, которую посторонние называли более благозвучным русским именем – Люся.
Ирочка – так Акоп стал называть свою новую знакомую, отказавшись от официального «госпожа Берман», ему очень понравилась. Он уже размечтался об амурных делах, которые время от времени ему удавались, только никак не решался к ней подступиться. Вот-вот вернется муж с «европейской фамилией» Берман, внешность которого ему описала Люсик – дама не замужняя и всегда озабоченная.
Судя по ее словам, Берман был весьма приятным и даже красивым мужчиной крепкого телосложения, русоволосый и голубоглазый…
Вот и Люсик с тремя высокими стаканами на подносе. В стаканах коктейль ее изобретения с традиционным кусочком льда, клубничкой вместо лимона и пластиковой соломинкой.
Ирочка улыбнулась. Ей припомнилась сцена из произведения, в которой весь из себя гордый «предводитель дворянства» и «отец русской демократии» привел растерянную Лизу Калачеву в ресторан, где заказал сосиски, соленые огурцы и водку. Ситуация в которой находилась в этот момент она, комически напоминала ту, литературную, только все в ней было перевернуто шиворот-навыворот, да в придачу еще администратор Люся с коктейлями в роли официанта.
Ирина чувствовала, что Акоп «запал на нее». Ловила на себе то пылко-влюбленные, то чувственно-романтические взгляды темпераментного кавказца и жгучего брюнета с городским, интеллигентным воспитанием. Нет, она его не осуждала. В тех компаниях людей высшего финансово-промышленного круга, где ей доводилось бывать с Тартасовым, встречалось немало молодых хорошеньких женщин, но долгие и неравнодушные мужские взгляды всегда выделяли именно ее. Тартасову это нравилось, да и ей доставляло удовольствие блистать в высшем свете в потрясающих эксклюзивных платьях и ослепительных бриллиантах…
– Пусть любуется! – это она подумала о господине Гтчяне.
– Неужели у него хватит нахальства, предложить ей «пройти в нумера»! – от этих мыслей Ирочке стало и смешно и грустно.
Будучи весь – внимание, Акоп уловил эти перемены в ее прелестном лице, так возбуждавшем пылкого любителя женской красоты.
– Вы что-то хотите сказать, Ирочка?
– Я пройду в номер. Хочу позвонить мужу, – вдруг вспомнила она. Аркадий предостерегал ее от лишних звонков, но шел второй час ночи и его отсутствие и молчание – ей он не звонил, сильно беспокоило Ирочку.
Она поднялась из-за столика, повесила на плечо маленькую элегантную сумочку, с которой не расставалась. Мобильник лежал в сумочке, но звонить при посторонних не хотелось.


     Далее читай: "4. Лёд тронулся"