Там, потом

                Лиле


Два раза в год я жалею о том, что у меня нет сада. Первый раз весной, ранней весной, ещё почти зимой, когда появляются первые нарциссы. Мелкие, белые, волнующе-ароматные, те самые, из города детства, из дома.

И второй раз осенью, поздней осенью, почти зимой, когда зацветает мушмула и воздух наполняется горечью, сладостью и надеждой с такой силой, что и осенние осы с удесятерённой силой облепляют цветущие ветви и не дают подобраться к дереву поближе.

И тогда, чтобы не очень огорчаться отсутствием сада, я говорю себе:

«Когда-нибудь, когда… где-нибудь там, где ты будешь потом… ты сотворишь себе сад. Ты создашь себе свой собственный маленький сад, тебе же не нужен большой. Тебе только нужно, чтобы там круглый год цвели нарциссы и несколько раз в год зацветала мушмула. Ты прочла много книг и ты знаешь, что мысль и желание творят миры. И ты, наконец, научишься так ясно и прекрасно мыслить и так безупречно и сильно желать, что у тебя там всё получится. Это будет прекрасный сад. Главное, не сомневайся».

Но тогда приходит следующая мысль. А как же море? Я ведь не смогу без моря. Ни здесь не могу, ни там не смогу.

Только сад нельзя разбить на берегу. Наверное, даже там нельзя, как бы ни хотелось.

И тогда решение находится: нарциссы из сада переселяются в долину, а нарциссовая долина превращается в мою дорогу к морю; и вот я иду по долине, иду, иду к морю.

А берег у моря пустынен, и только чайки над ним и ветер. Ветер не холодный, но достаточно сильный, чтобы пролетать насквозь, чтобы выдувать остатки грусти и сомнений, если к этому времени ещё останутся сомнения. Но сомнения как сорняки, вы же знаете, как с ними тяжело бороться.

И море, да, море! Обязательно с небольшими волнами к берегу, не от берега, чтобы их встречать, стоя к ним лицом; а вода в море всё равно чистая, без водорослей, прозрачная, и пена, исчезая, успевает сказать: «Ш-ш-ш-ш…»; и это счастье, счастье набегает волна за волной, бесконечно омывает ступни и утешает… и послушно утешается, утихает всё, что должно утихнуть, что должно быть утешено, под этот сладостный звук: ш-ш-ш-ш…

И постепенно в голове не остаётся мыслей, только радость в сердце. Такая ясная и чистая радость оттого, что ты на море, а там, чуть подальше, — нарциссовая долина, ты не думаешь о том, что сам её создал, она просто есть, и всегда была и будет. И всегда была и будет радость оттого, что скоро зацветёт мушмула, потому что здесь она цветёт несколько раз в году, и значит, следующее цветение всегда скоро; и никакие осы сюда пробраться не смогут и жадно облепить цветущие ветви не смогут, хотя ты их понимаешь, понимаешь изголодавшихся по бархатистой сладости ос, но компания их тебя не привлекает, поэтому их здесь и нет…

А самое лучшее, наипрекраснейшее из всего, что ты знаешь: там, за долиной, — твой дом, и дома всегда кто-то есть, кто-то из самых тобой любимых. И всегда можно к ним — домой — вернуться. И принести с собой белые ароматные нарциссы, и крики чаек, и тихое ш-ш-ш-ш…

Творя миры, главное — не сомневаться.

И тогда там, потом… там обязательно будет сад.