Колька

Ночью к дому подошёл волк. Колька проснулся от собачьего беспокойства. Жутька в темноте, жалобно скуля и царапая мостовичины, изо всех сил гнелась за печь.
- Ну-у, - заругался он на собаку. - Будет шуметь, дура. Неужто так страшно?
За бревенчатыми стенами стояла глубокая, разбавленная лунным светом, январская ночь. Колькина  изба да скосившаяся на бок заднюха кривой Фимы, со всех сторон окружённые заснеженным лесом, на несколько километров одни одинёшеньки, были во власти  долгой морозной темени. Страшно ли?
Колька спустил ноги на лежащую на полу синюю холодную тень от берёзы, падающую на пол через окно. В пластиковую раму на него глянули тёмный межуток и жёлтая россыпь высоких спокойных звёзд. Он попил воды, нарочно громыхнув ковшиком о бачок , будто, пытаясь шумом отогнать от дома незваного гостя, и лёг. Но разве уснёшь теперь. А чайник греть ещё рано. Вспомнилась бабкина приговорка "Выздынись, звёздонька, выздынись, весёленька, освети в ночи на столе калачи..."  Он в детстве частенько заставал бабку  ночью не спавшей. Там вон на лавочке у окна до утра и сидела всё.  Маленькая, сухонькая, а сколько в  ней было силы. Как работала бабка, как молилась у старой иконки в подклете, Валерка помнил. Помнил, как кормила его с сестрой, а как сама ела, не помнит. Да ела ли она, или, может быть, была сыта святым духом?
-Ты, Валерушка, открывай роток, набивай животок, - пихала она младшему Валерке в рот горячую картошку. - Рости в чести, пойдёшь теляток пасти. За теляток дадут пятачок. Вот такой  будешь работничек!
Бабка, смешно смеясь, щекотала Валерку, целовала и прижимала к себе, а тот недовольно брыкался и убегал. Сколько ума-то было,- ухмыльнулся он в ночь. А какие сказки бабка ему рассказывала. Он особенно помнил про небесные самоцветы.

-Я тебя раз, я тебя два, я тебя три, я тебя четыре... Остриём ножа, старая Манефа тычет маленького Валерку в распухшее ухо. Валерка от ушной боли корчится, скёт ногами на бабкиных коленях. Та, уговаривая его, ласково шепчет: Терпи, паренёк. Сейчас всю твою ломоту Манефушка под чёрную колоду сгонит.
-С веку до веку...- плюёт Манефа в Валеркино в ухо. - Ключ, замок.
Потом Валерка, ничего не понимая, пьёт какую то горькую воду из кружки, голова от бессилия у него кружится, и очухивается он, уже когда бабка его, завёрнутого в шерстяной плат, несёт  по улице. В узенькую щёлку Валерка видит эти самоцветы. Он как будто глядит на них из глубокой пещеры. А небесные камушки, из-за Колькиных  ещё невысохших слёз, вспыхивают гранями  и рассыпаются на тысячи тоненьких разноцветных лучиков. Господи, - откуда-то сверху слышит Валерка бабкину молитву. - Спаси и сохрани раба божия...
Так и хранили Валерку напару Бог и бабка. А потом бабки не стало. И Бог от Валерки далёко. Одни звёзды на небе.

- Давно освободился? - тучный, в серой фуфайке мужик поднялся из-за сколоченного наспех стола. Служивший стулом ящик, казалось, облегчённо вздохнул.
- Месяц уже, - Валерка усмехнулся на настороженный взгляд маленьких, прищуренных глаз.
- Месяц? Что же так долго раздумывал, работать или снова на нары собираться?
- Дела были...
- Знаем мы эти дела. Огляделся уже небось.
Толстыми пальцами мужик набрал номер на мобильном.
- Ты что это, товарищ начальница, мне за шелупонь подсылаешь?
В трубке удивлённо пискнул женский голос.
- Кого? А вот, - мужик сгрёб со стола листок, который принёс ему Валерка,- Силаева Валерия Васильевича. Разве не знаешь, что он сидел?
А мне какая разница, по какой статье!
Валерка сошёл с обшарпанного крыльца оптовой базы и пошёл к автовокзалу. Мужик всё ещё орал в телефон. Солнце отражалось в коричневых лужах. Кое где, не до конца растаявший снег, по обочинам дороги лежал маленькими  вылизанными лизунцами. Он едва успел запрыгнуть в автобус. И уже через полчаса шагал по растоптанной  глинистой тропе, убегавшей от большой дороги  в сторону леса.
Справа, со стороны Богатово,  звякнула цепь парома. Большое село за рекой, в котором когда-то жила Валеркина семья, теперь почти опустело. Богачане всё чаще  переправлялись в город со всем своим нажитым скарбом. Катерина, старшая сестра, жившая со своей семьёй в родительском доме, заколотив окна новыми досками,  тоже переехала в город.
- Жить не пущу, ни к себе, ни в родительский дом, - твёрдо сказала она Валерке, когда тот вернулся из тюрьмы. - Мой теперь это дом. А ты  езжай в Якимовку, в бабушкину избу. Она, правда, погорела немного, но мы её подремонтировали,кое-где крышу подлатали,  даже пластиковое окно, хоть и старенькое, бэушное, поставили. И ничего, что за семь километров. И дальше живут. Да и меньше будешь людям на глаза казаться. А для веселья тебе там будет Фима Кривая. Она там почитай третий год обживает Манефину заднюшку. Вот ведь, изба следом за Манефой повалилась, а заднюха, хоть и набекрень, а стоит ещё. Отказались Манефины-то дочери ото всего. Далёко разъехались...
Валерка тогда спорить не стал. За Катеринин  стол не сел. Подхватил рюкзачишко и ушёл в Якимовку.

В сон закинуло только под утро. Проснулся уж по свету, от громкого  стука в окошко. Нет, не Фима.  У Фимы кулак меньше, а тут большая рука, напористая. Из-за печи вылезла Жутька.
- Чего спишь, тетеря? - тихонько рыкнул на неё Валерка. Жутька, поджав хвост, залезла под лавку.
- Эх ты! С эдакой охраной, хозяйство обнести - раз плюнуть.
 Отворив дверь, он увидел Пашу лесника.
- Ну, паря, ты и спать! Приболел что ли? Насилу до тебя достучался. - Паша тряхнул, заросшей инеем, бородой и затараторил. - Стужа-то стоит - целый тридцатник. Думал буран не заведу. Да и не поехал бы, кабы не начальство. Вот вези нам от Валерия Васильевича  мётла да корзины. Мётлы-то ладно, а корзины-то теперь им на кой? А спорить не станешь. Приказали - поехал.
Валерка включил чайник. Чиркнул спичку, поджог сложенные с вечера в печь дрова. Огонь лизнул растопу, резко щёлкнул, перекидываясь на толсто наколотую берёзу. К выстывшему в избе воздуху примешался запах вымахнувшего из устья дымка. Поддев ухватом чугун с картошкой, Валерка пихнул его ближе к огню.
- Сколько ты уж тут управляешься? Годков десять?
- Больше...
- Да. Бежит времечко.
Паша, отряхнув оттаявшие шубницы, сунул их в тёплый печурок.
- Фима-то какова?
- Живёт.
- Ты и собаку в избе держишь? Я свою в дом не пускаю.
Жутька, словно испугавшись, что её сейчас выгонят на мороз, на брюхе переползла под стол, подальше от двери.
- Хватит нам с ней места. Да и волк по её душу приходил. Вон, выходить боится.
- Видал, видал. Натоптано у задворка. Большой. Следы тяжёлые. У нас у Таньки  соседки лиса днём кота унесла. Непростого, с городу у дочери привезен был. Толстой, уши надломлены. Не на один день экого ись* хватит. Танька ревит, что дочерь скажет. А что скажет,сторожем ведь не будешь у кота стоять.
Ой, правда! - Паша стукнул себя по колену. - Она тебя на юбилей приглашает. Говорит, пускай Валера приходит. Хватит бобылём в своём захолустье сидеть.
Валерка помнил, как Танька загородила от него свою дочку, когда тот только что  вернувшись в Богатово из мест не столь отдалённых, зашёл по пути в Якимовку в хлебный магазин.
- Спасибо. Не бывать.
На крыльце стукнула щеколда.
- Никак Фима бредёт. Буран увидала. - Паша двинулся по лавке к окну, освобождая место с края.
- Ну, здраве, свежий человек. - Фима на коротеньких ножках, в белом, холодном облаке вкатилась в избу. Её единственный глаз весело сверкал морозной слезой из под толстого платка.- Никак стоснулся*? Решил попроведать нашу деревенку.
- Решил, Фимушка. Я жене своей всё говорю, была бы в Якимовке жила изба, уехал бы. Никто бы меня там не шевелил да не трогал.
- Дак ты ко мне переезжай, мне всё веселее. А то мне до Валерки на бесёду далёко бегать. Да зимой бродно, еле проберёшься. Только что ни магазинов, ни кина у нас  нет. Да и особой причины жить на выселке у тебя не имеется. В тюрьме-то ты не сидел.
Паша, давно привыкший к Фиминой прямоте, всё равно смутился.
- Дак это что. Ты уж, Фима, на людей-то не обижайся. Минули те года-то...
Звякнув стеклянной дверцей шкафа, Валерка достал стаканы. Пили чай. Потом грузили в сани навязанные Валеркины мётлы да три гумённых бурака. Фима давала наказы, что привезти из лавки, из аптеки.   После обеда Паша, сунув Валерке в руку записку от Катерины, уехал.  Два жителя разбрелись по  своим углам. Смолк натужный гул бурана и опять стало тихо. На небе зажглась первая вечерняя звезда.

- Ты, Силаев, не крутись, отвечай чётко.- Следователь вплотную придвинул к Валерке стул и поставил на него ногу в чёрном лакированном ботинке. - Видел ли ты потерпевшую, когда она выходила из клуба?
- Да...
- Не слышу!
- Да, видел.- Еле ворочая распухшими губами, повторил Валерка.
- Значит ты, проследив за потерпевшей, на углу Зелёной и Парковой, схватил её сзади и поволок в лес...
- Нет...
Но это был чужой город, чужие люди, чужое солнце, которое совсем не грело, а только больно слепило глаза. Казалось, Валерка уже ничего не помнил и не понимал: как оказался рядом с плачущей девушкой, как выглядел и куда побежал парень в чёрной кожаной куртке... Хотелось просто  лечь и молчать.  Потом был суд. И слова Катерины: Пусть сидит, раз виноват. А он был не виноват. Но ему никто не поверил.
Валерка отсидел. После уехал в Якимовку. На работу его никто не брал. И от голодной смерти его спасла кривая Фима. Фима, отсидевшая за убийство мужа, пятнадцать лет. Им было хорошо жить вдвоём, каждому на своём краю заброшенной деревни.

А потом пришло письмо, в котором сообщалось, что Валерка, как теперь выяснилось, был не виновен. Что ему приносят извинения за то, что он зря отсидел на зоне семь долгих лет. Вот так просто. Семь лет тюрьмы и ещё три с половиной года недоверия и осуждающих взглядов на воле. 
Катька плакала. Ругала судью, людей, которые оговорили Валерку. Толстого мужика, который не взял его на работу. Всех. Только не себя. Просила брата перебраться в город.
- Теперь-то уж возьмут грузчиком, и комнату в общежитии получишь.
Но Валерка остался жить в бабкиной избе.  Три дня он просто лежал отвернувшись к стене. Но и это он пережил.
Стал вязать на продажу веники, мётла, корзины. Подобрал по осени в лесу потерявшуюся собачонку, худую и страшненькую.  Фима при виде неё присвистнула и нарекла собаку Жуть. Валерка стал звать собаку Жутькой.
Иногда он запивал. Пил тихо и долго. Фима забирала собаку к себе. В гостях Жутька вела себя культурно. По тряпичному коврику ходила почти на цыпочках и с Фиминым котом не скандалила. Когда из трубы на Валеркиной избе появлялся чуть заметный дымок, Фима с собакой шла наводить порядки: выносила помойные вёдра, наблёванные доверху, подмазывала и подбеливала обколотую Валеркиными падениями печь, тёрла полы, уносила на стирку грязное бельё. Валерка топил баню, потом долго мылся. И жизнь Якимовки входила в своё привычное русло.

Валерий, - было написано в Катькиной записке, - осталась ли у тебя хоть капля жалости ко мне? Я ведь сестра твоя. Лежу вторую неделю. Попроведал бы. Снег чистить некому. И колодец совсем обмёрз... И тебя тут спрашивала какая-то женщина.
Валерка привычно хмыкнул на Катькину уловку. Уж кому, кому, а женщинам Колька точно не нужен. Но в старое, изъеденное сыростью трюмо, глянул. Худой, нескладный, две морщинки над переносицей.
- Ладно, Жутька, попроведаем завтра сестрицу.

Вернулся он от Катерины поздно. Та всё жаловалась, находила для Валерки дела. Просила переехать к ней, квартира большая, куда ей одной столько места. Валерка молчал. Чистил от снега дорожки, таскал под все печи дрова, заполнял водой бочки. И с последним автобусом уехал домой.
 На крыльце ждала Фима.
- Отъявился?
- А ты думала, гостить останусь?
- Да уж гость-то из тебя... К тебе вот гостья приехала. Сидит с утра, дожидается.