Лариса Васильева

ЛАРИСА ВАСИЛЬЕВА
(1935 - 2018)

Свет и мрак в переплетенье.
Радость с горечью – узлом.
Умирает поколенье –
то, где девушка с веслом,

лётчик в белоглазом шлеме,
три танкиста, два бойца,
в завершившейся поэме
закалённые сердца.

Провожает их, седея,
поцелуем в льдину лба,
их высокая идея,
несравненная судьба,

до последнего предела
не желая понимать,
смотрит вслед осиротело,
как оставшаяся мать.

* * *

Задвигались ветры весною,
Заснились тревожные сны –
Затмение перед войною,
Безлуние после войны…

За дальним крутым косогором
Послышался сдержаный крик.
Я вышла, и смотрит с укором
Пять войн переживший старик.

Он ладит дырявые сети,
Снует очень быстро игла,
И кажется мне – я на свете
Пять жизней чужих прожила.

Рогнедой была, Ярославной
Разбитого князя ждала,
Княгинею Ольгой тщеславной
Народную ненависть жгла.

Крестьянкою землю месила,
Не зная что ждёт впереди,
Монашкой-черницей носила
Комочек земли на груди.

От люльки брела до погоста,
Не зная – простить ли, понять,
И даже свободно и просто
Всю Землю в ладони принять.

Свободы искала и славы,
Свободу нашла… и беду.
Старик усмехнулся: «Пошла бы –
Без дела стоишь на ветру!»

РУССКИЕ ИМЕНА

Нет, не из шёлка,
не из ситца,
а из сурова полотна,
что на хозяйстве пригодится,
в России шиты имена.

Лукаво, ласково, степенно,
легко сплетается венок:
– Алёнка!
– Леночка!
– Елена!
Голубоглазенький Ленок!

Чу — ветер дунул:
Дуня! Дуня! —
А сам, юродивый, бегом.
Простоволосая колдунья
идёт по лугу босиком.

Как спелый помидор со свёклой,
хозяева соседних гряд —
румяный Фёдор с белой Фёклой
на лавке рядышком сидят.

А им навстречу зов ненастья,
то затихая, то трубя:
– Спасите, утопилась Настя,
Ивана досмерти любя!

И пашет, пашет, пашет
Паша,
лишь пот стекает ручейком,
не уставая, машет Маша
ему зелёным рукавом.

Привычно, ясно,
смутно, странно
живут в России имена,
а степь по имени Степана
однажды Степью названа.

* * *

Восходят над туманами года,
и звон в ушах от гуда-перегуда,
и я иду,
не ведая куда,
чтоб возвратиться,
ведая откуда.

А мне ещё метаться, и гореть,
и обжигаться прошлогодним снегом,
и, женщиной родившись,
умереть
испытанным, суровым человеком.

***

Всё на свете продаётся?
Но возможно ли продать
глубь иссохшего колодца,
или неба благодать,
или след летящей птицы,
или шорохи травы,
или пляску огневицы
на границе синевы…
Если даже и возможно,
если совесть ни при чём,
нужно очень осторожно
приценяться – что почём,
дабы не продешевили
то, чего нельзя купить,
дабы те, что нас любили,
не стыдились нас любить.

***

Великое искусство—
изведать свой полет,
извлечь из мысли чувство,
как из полыни — мед,
мечтой парить раздольно,
взлетая высоко, —
а если сердцу вольно,
то на душе легко, —
сразиться с зимней вьюгой
и летнею волной,
но круговой порукой
связать себя с весной,
растоптанные травы
попробовать поднять —
и это выше славы,
ужели не понять?

***

Человечество цикл завершает,
и неведомо, что впереди,
и никто ничего не решает
на изгибе такого пути.

Мир ломается, рушится,
бьётся,
жизнь сгорает в жестоком
огне –
неизменным пока остаётся
тихий свет в одиноком огне,

Двух сердец заревое сиянье –
перед ним угасали миры,
и мучительный блеск
мирозданья,
и земных инквизиций костры.

Подойди, постучись у порога,
тронь прохладу окна, позови,
а откроют – проси, ради Бога,
не свободы, не правды – любви.