Рыжий, рыжий

                Светочке Перминовой

У одной девочки из нашей школы, у дочери одной из преподавательниц английского языка, были необыкновенно красивые тёмно-рыжие волосы. Лица её я совсем не помню, оно ускользает из памяти, выскальзывает, как золотая рыбка из рук; но и сейчас я вижу, как она идёт передо мной в светлом плаще, а может, это я в светлом плаще иду за ней; она, наверное, жила где-то рядом со школой, а мне надо было на автобус. И вот мы идём, и глаза мои не отрываются от великолепия её волос, влюблённые в это великолепие, густоту и блеск — влюблённые до сих пор.

Ни как её звали, ни какая она была, я сейчас совсем не помню… Но ведь главным действующим лицом была не она. Магнитом, удерживающим всё моё внимание, был цвет её волос. Словно тёмный шоколад смешали с огнём, шоколад расплавился и стал огненным. И за этими кудрями, за этим огнём я в тот день шла, шла — пока она не свернула или пока я сама не свернула, дойдя до автобусной остановки. Мы расстались, тот цвет и я. Но расстались ли мы на самом деле, если девочка все эти годы шла передо мной и её кудри отсвечивали красным в темноте моей памяти?

И если подумать, вернее, как-то по-другому это увидеть, то огненный цвет был не просто цветом волос, покорившим моё сердце, моё воображение. Мне кажется, он был чем-то гораздо большим, неким знаком, факелом, одним из тех указателей на пути, которые мы расставляем в своей жизни ещё ДО жизни.

«Ищи ту, у которой рыжие волосы, ищи».

Вот что говорил мне тот цвет волос и моя им очарованность.

Что-то внутри меня знало, хотя я сама не знала. Что-то внутри меня помнило, хотя я сама не помнила.

«Ищи ту, у которой рыжие волосы, ищи!»

Да-да, именно так. Я верю в то, что ещё до того, как сюда прийти, мы расставляем на своём жизненном пути вот такие красивые, яркие указатели. Расставляем их или развешиваем, или как-то по-другому старательно располагаем, чтобы самим себе помочь. Помочь потом, но заранее, ещё ДО; помочь оттуда, откуда всё видно наперёд; помочь, пока ещё можно помочь.

Это как наполнить невидимый воздушный шарик своим дыханием, смешанным с любовью, и оставить его висеть в определённой точке пространства и времени; оставить его танцевать в небе там, где мы посчитаем нужным. Мы не будем знать, где он висит, но когда мы будем под ним проходить, мы обязательно что-то вспомним. Вспомним не что-то конкретное. Всё конкретное к этому времени мы напрочь забудем. Мы вспомним как раз что-то очень неясное, а потому очень томительное, волнующее, мы вспомним изначально любимое.

Так мы можем узнать нужный дом, нужные двери, нужную ситуацию. Мы можем узнать нужного нам человека или, вернее, нужную нам, родную нам душу. Спустя годы, спустя десятки лет — мы их узнаем, потому что мы их любили ещё тогда, до этой жизни, мы изначально их любили — дом, ворота, ситуацию, цвет глаз или цвет волос. Мы наполнили шарик своим дыханием и своей любовью и — помните? — оставили его там, высоко в небе, танцевать.

В тот день, когда я шла за девочкой с рыжими волосами, в небе надо мной и в сердце моём танцевал и рвался с верёвочки именно такой воздушный шарик.

И я в тот день УЖЕ знала, хотя пока ещё ничего не знала. И я всё помнила, хотя думала, что ничего не помню. Я думала, что и вспоминать-то нечего. Вернее, я и об этом пока не думала. Я просто шла, влюблённая в жизнь и в цвет чьих-то волос.

И в небе надо мной танцевал и рвался с верёвочки воздушный шарик — рыжий-рыжий.