Мои Учителя. Сцена

Мой триумф в мои 17... А вот было... Было! Я тогда училась в ленинградском музыкальном училище... Открытого антисемитизма вроде бы не было, но я чувствовала его буквально подкожно — от некоторых преподавателей и сокурсников.
 
У меня была мечта: я хотела на сцену! К слову, выходить к публике мне приходилось не раз — я участвовала в фортепианных конкурсах, да и один наш хор в девяносто человек чего стоил... Чаще звучало красивое, полнозвучное Tutti, но иногда наш руководитель, Семён Наумович, ставил квартет впереди хора, и мы пели какой-то отрывок соло. Почти в каждом произведении я была частью этого квартета.

Семён Наумович часто выбирал классику на латыни. Зная, что я пишу стихи, он писал отдельные слова произведения, переведённые на русский язык, и просил сделать поэтический перевод — вольный, так, как я чувствую. Наши эмоции удивительно совпадали. Я видела в нём старшего товарища и могла поделиться своими мечтами, мыслями, открытиями...

Однажды я призналась ему, что мечтаю стоять на сцене!

— Как Вы это видите? — спросил он.

И моя мечта стала на мгновение ближе...

— Я вижу, как стою на сцене почти в полной темноте... Только одинокий луч прожектора освещает мои белые руки. Руки отражают эмоции, бушующие в глубине сердца. И я читаю: «...Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем...»

Да, в мои семнадцать это было моим любимым произведением. Семён Наумович пообещал в первый же праздник, на первом же концерте подарить мне эти пять минут сцены.

Прозвучало моё имя — и я шагнула в луч света.

В актовом зале полно студентов и педагогов...

В длинной чёрной юбке, водолазке, туфельках-лодочках на тонкой шпильке... я сама себе напоминала одинокий маяк посреди бушующей стихии. Медовыми волнами светились мои длинные тяжёлые локоны, подрагивали чуть подкрашенные ресницы... А ещё... мама коснулась моих запястий своими французскими духами...

В эти несколько минут я чувствовала себя настоящей актрисой.

Кто-то из зала выкрикнул: «Даёшь Песню о Буревестнике»... По залу прокатились легкие смешки — ну кто в те годы не переделывал Горького на смешной или пошловатый лад? Но свет погас. Прожектор выхватил моё лицо из тьмы. Я дождалась абсолютной тишины и...

Я перестала видеть зал, перестала слышать себя. Я была там — над седой равниной моря.
«Над седой равниной моря ветер тучи собирает...» — выдохнула я в звенящую темноту. Мои руки подхватывали ритм, превращаясь в крылья, а голос нёсся ввысь, чеканя каждое слово: «Пусть сильнее грянет буря!..»

Вернулась в себя я только тогда, когда услышала дикий, оглушительный шум. Аплодисменты гремели, казалось, на весь мир! Виски стучали, я вся горела — до щёк и ушей невозможно было дотронуться, они полыхали огнём!

А потом...

Потом шёл мягкий, волшебный снег. Мы стояли со взрослым уставшим человеком, который тоже нёс в себе эту боль антисемитизма из всех уголков нашего музыкального училища... Но он оставался одухотворённым и абсолютно гениальным Руководителем. Мы болтали и взахлёб читали стихи, пропуская трамвай за трамваем...

Мне нужно было возвращаться домой. Конечно, мне не хотелось расставаться с Ним — для меня тогда Богом от искусства. Он робко взял мою руку в свою и поцеловал. А потом, справившись с замешательством, грустно улыбнулся:
— Это Ваше счастье, что я имею право поцеловать только Вашу руку...