Мои Учителя. От ненависти до любви

— Кем ты хочешь быть, деточка: гимнасткой или музыкантом, как мама?
— Гимнасткой!
— Значит, будешь музыкантом...

Этот короткий диалог с моей бабушкой врезался в память на всю жизнь. Мне было семь лет... И меня повели в музыкальную школу.

Я не хотела быть музыкантом.

Два года музыкальной школы в Ташкенте не произвели на меня вообще никакого впечатления. Ни плохого, ни хорошего. Всё давалось как-то очень просто и легко. Я не хотела быть музыкантом. Но этого хотела бабушка. И мама. А значит, как мне казалось, так было правильно.

Поворот. Несколько ступеней. За ступенями — черта. За чертой — ненависть...

Вы знаете, что такое ненависть? А ненависть, взращённая с детства? Это страшный зверь, скажу я вам...

Третий класс музыкальной школы был уже в Ленинграде. Начался мой личный ад. К учительнице, которая постоянно хвалила меня ни за что, я быстро потеряла интерес, а от её заискиваний перед мамой, которая была великолепным педагогом, меня подташнивало. Первая тройка на экзамене, досада в маминых глазах и осуждающие взгляды всех, кто слышал после экзамена чью-то фразу: «Сами портили девочку или вместе с мамой?» — всё это вызвало во мне стойкое отвращение к занятиям.

«Не буду! Не хочу!» — истерила я. Но кто меня слушал? «Надо!» — сказала мама и сама стала заниматься со мной музыкой.

Более изощрённых уроков ненависти никто мне никогда не преподавал... Я ненавидела всё и всех. Город смеющихся людей... переполненные кинотеатры... школьные предметы... одноклассников, весело гуляющих после школы... даже одежду, которая, как мне казалось, тоже ненавидит меня.

Я ненавидела свою комнату, потому что в ней стояло ненавистное фортепиано. Надменный и красивый «Циммерман», казалось, тоже ненавидел меня — за зло исполненный собачий вальс вместо этюда Черни… за кнопки, воткнутые в колки... за сломанный до-диез...

Я ненавидела музыку. Любую. Даже само слово «Музыка» было мне ненавистно. Я должна была заниматься час до обеда и два часа после. Я подкручивала стрелки часов на пять минут вперёд... потом назад... потом на десять... И когда это поняла мама... мне страшно даже написать, что я чувствовала тогда...

Через год мама сдалась:
— Не хочешь — не надо. Только теперь неизвестно, кем ты станешь в жизни, ты ведь больше ничего не умеешь...

Однажды к маме пришла подруга, тоже учитель музыки. Я заранее ненавидела её… но она зашла в наш дом как-то иначе. Улыбнулась мне очень тепло, искренне и протянула пластинку:
— Это тебе, ты ведь любишь музыку? Это «Stabat Mater» Перголези.

Они сидели на кухне, болтали о работе, смеялись... а потом она постучалась ко мне в комнату:
— Давай послушаем вместе.

С первого до последнего звука ни она, ни я не шелохнулись. Только слёзы двумя ручейками стекали по моим щекам... я была заворожена этим волшебством. А потом она просто сказала:
— Я хочу заниматься с тобой музыкой.

И я пошла за ней — в её омут... в её истории о композиторах, в образы, которыми она наделяла любое произведение... в её чувствование полутонов... в её красивые длинные пальцы... в её понимание меня. Четыре-пять часов ежедневных занятий музыкой теперь были мне в радость.

Любовь к музыке пришла через «Тему с вариациями» Глазунова... Картины мира я увидела через «Колыбельную песнь в бурю» Чайковского... Светлую печаль — через «Мелодию» Рахманинова... И, наконец, «Сердце поэта» Грига просто открыло мою, застёгнутую к тому времени на все пуговицы, душу...

Дорогая Людмила Алексеевна, Вы — первая в моей жизни, кто заглянул в мою душу...
И сейчас я подхожу к роялю, открываю «Сердце поэта», где ноты всё ещё хранят Ваши пометки, и два ручейка медленно стекают по моим щекам...
Я Вас люблю! Поклон Вам низкий до земли!