Долька розовой Луны

                Ире Новиковой,
                с любовью

Жила-была девочка. Имя у неё было красивое, но ей оно совсем-совсем не подходило. Не подходило настолько, что потом, уже давно став взрослой, девочка всё ещё мысленно выбирала себе другое имя. Какое-то такое, чтобы оно наконец совпало, а, совпав, всё связало воедино. Что надо было связать воедино, девочка не понимала. Просто что-то внутри неё настоятельно требовало сперва совпасть, а потом быть связанным. Но имя, которое для неё выбрала мама, совершенно ей не подходило и поэтому, наверное, связать ничего не могло.

Девочка была светлая, а имя было тёмное. Внутри девочки был розовый свет, и он боролся, не сдаваясь. Боролся с темнотой ночи и с темнотой того имени, которым его назвали.

И свет ведь не просто БЫЛ, он на самом деле был РОЗОВЫМ. Если бы девочку спросили, какой цвет у её радости, она бы не сомневалась ни секунды: розовый с мелкими нежными блёсточками. Любимый цвет на всю жизнь — розовое варенье, розовое мороженое, розовая ночная, розовые камушки в серьгах, да и потом, через много-много лет, — всегда нежно-розовые шарфы и нежно-розовый лак на ногтях. Она всегда выбирала розовый.

А ещё девочка с ночным именем обожала смотреть на Луну, особенно в те ночи, когда та поднималась огромная и такая чудесно-розовая, как иногда бывает грейпфрут на срезе. В такие ночи Луна представлялась ей не целой, а разрезанной на дольки, и каждая долька была сладкой и одновременно кислой. Но больше сладкой, конечно. Такие дольки иногда продавались в магазине, обычные лимонные и апельсиновые, розовых ни в одном магазине не было. А девочка, будь её воля, выпустила бы в продажу дольки розового цвета и сама бы их покупала, и сама бы их раздавала. Ей нравилось раздавать, нравилось угощать. Вкус у долек был бы тоже розовый, кисловато-сладкий. И они бы никогда не заканчивались.

Девочка была молчаливая и застенчивая, она любила мечтать, но мечтала она о будущем, а не о прошлом. Если бы она мечтала о прошлом, она бы, может, и вспомнила, что на той планете, которая была ей родной, небо было розовым. Вода была розовой. Дожди шли розовые, и листья на деревьях тоже были розовыми.

Она только испытывала бесконечную любовь к розовому цвету, не зная, вернее, забыв, что в небе над её планетой по-прежнему плывёт розовая Луна. Она столько времени её не видела, что уже не помнила про странные полоски, идущие вдоль, словно нарезающие, делящие ту Луну на много-много одинаковых частей. Словно та Луна — нежнейшие розовые дольки, собранные вместе в невидимый пакетик и перевязанные невидимой ленточкой. Подарок кому-то, кто нравится. Или радость для самой себя.

А может, имя девочки, то настоящее её имя, которое она всё искала и искала, может, её имя и было объяснением? Не означало ли её имя в переводе с истинного языка, с языка души, «свет розовой Луны» или просто «Лунный свет»? Ведь там, где её так звали, Луна всегда была розовой.

Иначе откуда, ну откуда такая необъяснимая любовь маленькой девочки к розовому цвету, к Луне и к кисловато-сладким долькам? Откуда всё это, если не из того прошлого, где небо, и ветер, и дождь — розового цвета с крошечными серебристо-золотыми блёстками. Где всё — цвЕта радости.
Где всё — цвЕта юности.
Где всё — цвЕта тех роз, что никогда не отцветают…

Там Луну можно пробовать на вкус и угощать лунными дольками всех, кого любишь. Раздавать их щедрой рукой, не глядя, не считая. Потому что — и это самое главное! — потому что лунные дольки там никогда не кончаются.