Я залягу на самое дно

я залягу на самое дно,
доползу до предела стагнации.
мёртвой хваткой на шее ярмо
ежедневно свербящей фрустрации.

я спущу своих алчущих демонов —
пусть пасутся на поле страстей.
моим спонсором вечного тремора
станет бремя бессонных ночей.

бутафория призрачной честности,
кто здесь друг мой, кто брат, а кто враг?
болью сломанной кем-то конечности
отзовётся немая душа.

диссонанс с детской верой в высокое,
отслоение сетчатки надежд.
то, что торкало, больше не торкает,
словно речи экранных невежд.

словно кончилась фаза стремления
всё познать, перенять, уяснить.
время смоет тенденции, веяния —
всё с чем глупо, но благостно жить.

вновь стокгольмский синдром обреченного,
неизменный защитный процесс.
с конформистской моралью учёного
изучаю ментальный абсцесс.

зарываюсь в песок подсознания,
возвращаюсь к бессмысленным снам.
разговорам, конфликтам, признаниям,
к самым грязным и чистым словам.

поднимаю весь ворох забытого,
каждый ценный когда-то момент.
будто раны жестоко избитого
методично сжигает абсент.

в чем гарант, что всё это не фикция?
не плацебо в своих же устах?
между рёбер застрявшими спицами
меня душит навязчивый страх

раствориться в потоках сознания,
в едкой накипи прожитых лет.
память — вечный процесс рубцевания
своих собственных качеств и черт.

вот вопросы итогом на выходе —
закрывать или прятать гештальт?
сублимировать боль, чтобы выстоять
или снова вернуться назад ?

ощущую здесь привкус риторики,
дико тянет впитать никотин.
я устал от дешёвой символики,
я устал просыпаться один.

неформатно-пространная исповедь?
или отповедь детским мечтам?
я живу без амбиции выстроить
новый мир/новый дом/новый храм.

просто знаю, что если мне пишется,
если есть ещё что вам сказать —
это стимул бороться и выбраться,
продолжая посильно писать.