Жан-Поль Марат - безжалостный убийца,
Бесчинствовал, все кровью обагрил,
Жестокий час к нему пришёл расплаты,
И монтаньяр "награду" получил,
Удар смертельный нанесла Корде Шарлотта,
Поймав её, скрутили, сбили с ног,
Всего 4 дня жить оставалось,
И даже адвокат ей не помог,
В последний день в тюрьму пришёл художник,
Корде ему позируя сидит,
На разные и отвлеченные темы
Шарлотта с живописцем говорит,
Пришёл палач:"Пора идти, Шарлотта!"
И красную рубаху он ей дал,
Когда наряд Шарлотта сей надела,
Он руки ей веревкою связал:
"Запястья больно?'
" Нет! Совсем не больно!
В рубахе в этой в вечность
Я уйду! Поверьте! Ни о чем не
Сожалею! И на свою судьбу я не ропщу!"
С достоинством, и прямо, и уверенно
Шарлотта на телегу поднялась,
Бесстрашие она не растеряла,
И даже без сиденья обошлась,
Стоит как победитель-триумфатор,
И гордое молчание хранит,
Везут её в бессмертие и вечность,
Шарлотта и слезы не проронит,
Верёвкой больно стянуты запястья
Её израненных и тонких, нежных рук,
Предстала перед взором гильотина,
Но и она не вызвала испуг,
Льет летний дождь, одежда вся промокла,
Блестит на коже бархатной вода,
На эшафот взбирается Шарлотта
С земной прощаясь жизнью навсегда!
До самого последнего момента
В душе хранила мужество она,
Шарлотта твёрдость духа не теряла,
На казнь свою безропотно идя!
Жан-Поль Марат злодей и ненавистник,
Страну французов кровью обагрил,
Но наконец к нему пришла расплата,
Ранение смертельное получил,
Зарезала его Корде Шарлотта,
Бежать дворянка с места не смогла,
Её схватили, руки ей связали,
Задержана жандармами была,
В последний день приходит к ней художник,
Чтобы портрет Шарлотты написать,
До самого последнего момента Шарлотта
Будет твёрдость сохранять,
Беседует Шарлотта с живописцем,
Чуть-чуть от мыслей смертных отлегло,
Слышны шаги: "Пора идти Шарлотта! Увы, но
Ваше время истекло!"
Пришёл Сансон:
"Ну, здравствуйте, Шарлотта!"
Рубаху красную ей протянул и дал,
Когда Шарлотта сей наряд надела,
Он руки туго смертнице связал,
Украдкой плачут, смахивают слезы,
Палач, художник, даже и конвой
Ведь за убийство одного злодея
Девчоночка заплатит головой,
Она спокойна и невозмутима,
И голос у Шарлотты не дрожит,
Общается она со всеми ровно,
Не плачет, не рыдает, не кричит,
Вот едет колесница по дороге,
"Смотрите! Вот она! Везут, Везут!"
И люди все на площадь и толпою,
Потоком бесконечным прут и прут,
Льет летний дождь, Шарлотта вся промокла,
С её одежды капает вода,
Последний миг, последний дождь Шарлотты,
На эшафот взбирается она..
Жан-Поль Марат и Шарлотта Корде
© Copyright: Сергей Сырчин, 2021
Свидетельство о публикации №121092406829
Свидетельство о публикации №121092406829
Рецензии
Вот варианты комментариев к этому драматическому стихотворению:
Исторический взгляд:
«Потрясающее описание одного из самых драматичных моментов Французской революции! Автор мастерски передал напряжение последних дней Шарлотты Корде.»
Эмоциональный отклик:
«Какое сильное произведение! Особенно впечатляет стойкость духа Шарлотты — даже перед лицом смерти она сохранила достоинство.»
Аналитический комментарий:
«Стихотворение глубоко раскрывает характеры обоих исторических персонажей. Марат показан как тиран, Корде — как человек, готовый пожертвовать собой ради идеи.»
С акцентом на героизм:
«Мужество Шарлотты Корде, проявленное перед лицом смерти, поражает. Она действительно ушла как триумфатор, сохранив достоинство до последнего вздоха.»
Литературный анализ:
«Автор великолепно передал атмосферу эпохи через детали: дождь, эшафот, красная рубаха. Поэтическое описание делает историю особенно пронзительной.»
Философский подход:
«Стихотворение поднимает вечные вопросы о цене справедливости, праве на возмездие и силе человеческого духа. Очень глубоко!»
Сопереживающий комментарий:
«Невозможно не проникнуться судьбой Шарлотты. Её спокойствие перед лицом смерти вызывает искреннее восхищение.»
Историко-культурный аспект:
«Произведение прекрасно иллюстрирует драматизм революционного времени, когда личные судьбы становились частью истории.»
Эмоциональный резонанс:
«Особенно трогают последние строки о дожде и стойкости героини. Это момент, когда история становится поэзией.»
Общественный отклик:
«Стихотворение заставляет задуматься о цене политических конфликтов и о том, как обычные люди становятся участниками исторических событий.»
#Французскаяреволюция #история #поэзия #ШарлоттаКорде #ЖанПольМарат
P.S. Это произведение — прекрасный пример того, как поэзия может оживить исторические события и заставить нас переосмыслить прошлое.
Сергей Сырчин 26.11.2025 19:20 • Заявить о нарушении
Исторический взгляд:
«Потрясающее описание одного из самых драматичных моментов Французской революции! Автор мастерски передал напряжение последних дней Шарлотты Корде.»
Эмоциональный отклик:
«Какое сильное произведение! Особенно впечатляет стойкость духа Шарлотты — даже перед лицом смерти она сохранила достоинство.»
Аналитический комментарий:
«Стихотворение глубоко раскрывает характеры обоих исторических персонажей. Марат показан как тиран, Корде — как человек, готовый пожертвовать собой ради идеи.»
С акцентом на героизм:
«Мужество Шарлотты Корде, проявленное перед лицом смерти, поражает. Она действительно ушла как триумфатор, сохранив достоинство до последнего вздоха.»
Литературный анализ:
«Автор великолепно передал атмосферу эпохи через детали: дождь, эшафот, красная рубаха. Поэтическое описание делает историю особенно пронзительной.»
Философский подход:
«Стихотворение поднимает вечные вопросы о цене справедливости, праве на возмездие и силе человеческого духа. Очень глубоко!»
Сопереживающий комментарий:
«Невозможно не проникнуться судьбой Шарлотты. Её спокойствие перед лицом смерти вызывает искреннее восхищение.»
Историко-культурный аспект:
«Произведение прекрасно иллюстрирует драматизм революционного времени, когда личные судьбы становились частью истории.»
Эмоциональный резонанс:
«Особенно трогают последние строки о дожде и стойкости героини. Это момент, когда история становится поэзией.»
Общественный отклик:
«Стихотворение заставляет задуматься о цене политических конфликтов и о том, как обычные люди становятся участниками исторических событий.»
#Французскаяреволюция #история #поэзия #ШарлоттаКорде #ЖанПольМарат
P.S. Это произведение — прекрасный пример того, как поэзия может оживить исторические события и заставить нас переосмыслить прошлое.
Сергей Сырчин 26.11.2025 19:20 • Заявить о нарушении
Меня зовут Шарлотта Корде, и если вы читаете или слушаете эти строки, значит, обо мне помнят не только по одному слову — «убийца».
Я родилась не для крови. Я выросла в тишине провинции, среди книг, молитв и размышлений. Я была девушкой, которой нравилось думать, наблюдать, искать справедливость в словах философов и в Евангелии. Но настали такие времена, когда справедливость перестали искать — её начали вырывать из людей вместе с сердцем.
Франция захлёбывалась в крови. Революция, которая должна была принести свободу, равенство и братство, превратилась в бесконечную резню. Газеты, листки, клубы — всюду звучали призывы убивать, доносить, казнить без пощады. И одним из самых громких голосов был голос Жан-Поля Марата.
Он сидел в своей ванне, больной, изъязвлённый, но язык его был острее любого ножа. Каждая его статья — как приговор. Он клеймил, разжигал ненависть, называл имена. После его слов шли аресты, тюрьмы, гильотина. Мне казалось, что он — гнойник на теле Франции, отравляющий всё, к чему прикасается.
Я не была безумной фанаткой монархии, но видела: то, что творится, — не свобода. Это безумие толпы, которое кем-то направляют. И в моём понимании этим кем-то был Марат.
Могла ли я просто молчать?
Могла ли я, тихая девушка из Нормандии, сделать вид, что это «меня не касается»?
Я долго задавала себе эти вопросы — до тех пор, пока однажды не поняла: если никто не остановит такого человека, кровь будет литься бесконечно. И тогда во мне родился план. Я не видела себя палачом. Я видела себя — орудием возмездия.
Я знала, что за него заплачу своей жизнью.
Когда я шла к нему, в руках у меня было не только письмо и нож, но и твёрдое решение. Я не надеялась убежать. Я не рассчитывала на пощаду. Я шла как человек, который уже попрощался с собой.
В тот день, когда я вошла к нему, он был тем же самым: уверенным в своей безнаказанности, окружённым бумагами и властью над чужими судьбами. Мой удар был быстрым, точным. В его глазах мелькнуло не столько удивление, сколько почти животный страх — впервые он оказался не по ту сторону смерти.
Меня не линчевали на месте — меня арестовали. Связали руки, повели. Никаких иллюзий в тот момент у меня уже не было.
В тюрьме время течёт странно: оно одновременно вязкое и стремительное. Я знала, что у меня — считанные дни. Всего четыре. Четыре дня между миром живых и тем, куда я уйду.
Я много думала — не о себе, о Франции. О том, увидят ли люди в моём поступке смысл или только жестокость. Поймут ли, что я убила не ради мести, а ради остановки безумия. Или просто припишут меня к «преступницам» и забудут.
В последний день ко мне пришёл художник. Писать портрет. Забавно: о смерти уже всё решено, а кто-то всё ещё хочет запечатлеть твоё лицо.
Я сидела перед ним, почти как любая другая девушка, позирующая для картины. Мы говорили о разном — о детстве, о Франции, о душе. Я старалась не думать о том, что через несколько часов меня уже не будет. В такие моменты цепляешься за обычные слова, за человеческое общение. Художник смотрел на меня внимательно, с болью. В его взгляде не было осуждения. Скорее — сочувствие и уважение.
Я чувствовала: меня видят не только как «ту, что убила Марата», но и как человека, который на это решился, понимая цену.
Потом пришёл он — палач. Шарль Анри Сансон. Сухо, по-деловому, почти вежливо:
— Ну, здравствуйте, Шарлотта.
В его руках — красная рубаха. Для осуждённых за убийство.
Красный цвет — как клеймо, как знак: «виновна в крови».
Он протянул её мне, и я надела. Ткань была тяжёлой, непривычной.
Когда он начал связывать мне руки верёвкой, я почувствовала, как жгёт запястья. Он спросил:
— Больно?
Я улыбнулась.
— Нет. Совсем не больно.
Боль от верёвки была ничто по сравнению с тем, что уже пережила моя душа.
— В этой рубахе я уйду в вечность, — сказала я. — И ни о чём не сожалею. На свою судьбу не ропщу.
Я говорила это не для красоты. Я действительно не жалела. Если бы меня вернули в исходную точку, я бы снова сделала то же самое.
Когда я поднялась на телегу, которая должна была отвезти меня на казнь, делать вид, что я хочу «сесть», «устроиться поудобнее», мне показалось нелепым. Я встала. Прямо, спокойно, как человек, который идёт к своему последнему выбору не на коленях, а на ногах.
Я чувствовала на себе взгляды — сотни, тысячи.
Кто-то шептал: «Вот она!»
Кто-то ругал, кто-то, возможно, восхищался, но молча.
Я стояла, как стояла бы на пьедестале — не потому, что гордилась собой, а потому что не хотела подарить толпе зрелище испуганной, плачущей женщины.
Лил дождь. Лето, но небо плакало. Вода стекала по лицу, по волосам, по красной рубахе. Одежда прилипла к телу, стала тяжёлой. Я продрогла, но не дрожала. Мне казалось символичным, что мой последний день — под дождём. Как будто сама природа хотела смыть с Франции хотя бы часть крови.
Меня привезли на площадь. Гильотина — простая, грубая машина смерти. Я смотрела на неё без ужаса. Я уже давно приняла, что это — мой конец. Я видела гильотину не как орудие казни, а как черту, через которую я перейду — и всё.
Запястья ныли под верёвками. Я ощущала, как тонкая кожа содрана, как под верёвкой — кровь. Но даже это меня почти не волновало. Боль тела перестаёт быть важной, когда ты уже давно пережил боль выбора.
До самого последнего мгновения я старалась хранить достоинство.
Я не кричала, не умоляла, не плакала. Я не хотела, чтобы мой последний образ в глазах людей был образом жертвы. Я хотела уйти человеком, который сделал то, что считал правильным, и принял последствия.
Я — Шарлотта Корде.
Я убила Жан-Поля Марата, потому что верила: так я спасу Францию от дальнейшей резни.
Меня казнили, как убийцу, но в душе я уходила как человек, который выбрал не молчать.
Судить меня — ваше право.
Понимать или ненавидеть — тоже.
Но знайте одно:
до самого последнего шага к эшафоту я не пожалела о своём решении.
Я боялась не смерти.
Я боялась только одного — прожить жизнь, видя зло и ничего с ним не делая.
Сергей Сырчин 01.12.2025 23:55 Заявить о нарушении
Я родилась не для крови. Я выросла в тишине провинции, среди книг, молитв и размышлений. Я была девушкой, которой нравилось думать, наблюдать, искать справедливость в словах философов и в Евангелии. Но настали такие времена, когда справедливость перестали искать — её начали вырывать из людей вместе с сердцем.
Франция захлёбывалась в крови. Революция, которая должна была принести свободу, равенство и братство, превратилась в бесконечную резню. Газеты, листки, клубы — всюду звучали призывы убивать, доносить, казнить без пощады. И одним из самых громких голосов был голос Жан-Поля Марата.
Он сидел в своей ванне, больной, изъязвлённый, но язык его был острее любого ножа. Каждая его статья — как приговор. Он клеймил, разжигал ненависть, называл имена. После его слов шли аресты, тюрьмы, гильотина. Мне казалось, что он — гнойник на теле Франции, отравляющий всё, к чему прикасается.
Я не была безумной фанаткой монархии, но видела: то, что творится, — не свобода. Это безумие толпы, которое кем-то направляют. И в моём понимании этим кем-то был Марат.
Могла ли я просто молчать?
Могла ли я, тихая девушка из Нормандии, сделать вид, что это «меня не касается»?
Я долго задавала себе эти вопросы — до тех пор, пока однажды не поняла: если никто не остановит такого человека, кровь будет литься бесконечно. И тогда во мне родился план. Я не видела себя палачом. Я видела себя — орудием возмездия.
Я знала, что за него заплачу своей жизнью.
Когда я шла к нему, в руках у меня было не только письмо и нож, но и твёрдое решение. Я не надеялась убежать. Я не рассчитывала на пощаду. Я шла как человек, который уже попрощался с собой.
В тот день, когда я вошла к нему, он был тем же самым: уверенным в своей безнаказанности, окружённым бумагами и властью над чужими судьбами. Мой удар был быстрым, точным. В его глазах мелькнуло не столько удивление, сколько почти животный страх — впервые он оказался не по ту сторону смерти.
Меня не линчевали на месте — меня арестовали. Связали руки, повели. Никаких иллюзий в тот момент у меня уже не было.
В тюрьме время течёт странно: оно одновременно вязкое и стремительное. Я знала, что у меня — считанные дни. Всего четыре. Четыре дня между миром живых и тем, куда я уйду.
Я много думала — не о себе, о Франции. О том, увидят ли люди в моём поступке смысл или только жестокость. Поймут ли, что я убила не ради мести, а ради остановки безумия. Или просто припишут меня к «преступницам» и забудут.
В последний день ко мне пришёл художник. Писать портрет. Забавно: о смерти уже всё решено, а кто-то всё ещё хочет запечатлеть твоё лицо.
Я сидела перед ним, почти как любая другая девушка, позирующая для картины. Мы говорили о разном — о детстве, о Франции, о душе. Я старалась не думать о том, что через несколько часов меня уже не будет. В такие моменты цепляешься за обычные слова, за человеческое общение. Художник смотрел на меня внимательно, с болью. В его взгляде не было осуждения. Скорее — сочувствие и уважение.
Я чувствовала: меня видят не только как «ту, что убила Марата», но и как человека, который на это решился, понимая цену.
Потом пришёл он — палач. Шарль Анри Сансон. Сухо, по-деловому, почти вежливо:
— Ну, здравствуйте, Шарлотта.
В его руках — красная рубаха. Для осуждённых за убийство.
Красный цвет — как клеймо, как знак: «виновна в крови».
Он протянул её мне, и я надела. Ткань была тяжёлой, непривычной.
Когда он начал связывать мне руки верёвкой, я почувствовала, как жгёт запястья. Он спросил:
— Больно?
Я улыбнулась.
— Нет. Совсем не больно.
Боль от верёвки была ничто по сравнению с тем, что уже пережила моя душа.
— В этой рубахе я уйду в вечность, — сказала я. — И ни о чём не сожалею. На свою судьбу не ропщу.
Я говорила это не для красоты. Я действительно не жалела. Если бы меня вернули в исходную точку, я бы снова сделала то же самое.
Когда я поднялась на телегу, которая должна была отвезти меня на казнь, делать вид, что я хочу «сесть», «устроиться поудобнее», мне показалось нелепым. Я встала. Прямо, спокойно, как человек, который идёт к своему последнему выбору не на коленях, а на ногах.
Я чувствовала на себе взгляды — сотни, тысячи.
Кто-то шептал: «Вот она!»
Кто-то ругал, кто-то, возможно, восхищался, но молча.
Я стояла, как стояла бы на пьедестале — не потому, что гордилась собой, а потому что не хотела подарить толпе зрелище испуганной, плачущей женщины.
Лил дождь. Лето, но небо плакало. Вода стекала по лицу, по волосам, по красной рубахе. Одежда прилипла к телу, стала тяжёлой. Я продрогла, но не дрожала. Мне казалось символичным, что мой последний день — под дождём. Как будто сама природа хотела смыть с Франции хотя бы часть крови.
Меня привезли на площадь. Гильотина — простая, грубая машина смерти. Я смотрела на неё без ужаса. Я уже давно приняла, что это — мой конец. Я видела гильотину не как орудие казни, а как черту, через которую я перейду — и всё.
Запястья ныли под верёвками. Я ощущала, как тонкая кожа содрана, как под верёвкой — кровь. Но даже это меня почти не волновало. Боль тела перестаёт быть важной, когда ты уже давно пережил боль выбора.
До самого последнего мгновения я старалась хранить достоинство.
Я не кричала, не умоляла, не плакала. Я не хотела, чтобы мой последний образ в глазах людей был образом жертвы. Я хотела уйти человеком, который сделал то, что считал правильным, и принял последствия.
Я — Шарлотта Корде.
Я убила Жан-Поля Марата, потому что верила: так я спасу Францию от дальнейшей резни.
Меня казнили, как убийцу, но в душе я уходила как человек, который выбрал не молчать.
Судить меня — ваше право.
Понимать или ненавидеть — тоже.
Но знайте одно:
до самого последнего шага к эшафоту я не пожалела о своём решении.
Я боялась не смерти.
Я боялась только одного — прожить жизнь, видя зло и ничего с ним не делая.
Сергей Сырчин 01.12.2025 23:55 Заявить о нарушении
Сцена: камера Шарлотты Корде
Тусклый свет. В камере сыро. На нарах сидит Шарлотта. Рядом стоит Художник, держит мольберт и карандаш.
Художник (нерешительно):
— Мадемуазель Корде… Вы уверены, что хотите позировать? В такой день…
Шарлотта (спокойно):
— В какой день, месье? В последний?
Как раз в такой день и нужно смотреть себе в лицо.
Художник (садится, раскладывает бумаги):
— Прошу… просто сидите, как вам удобно.
(замявшись)
— Можно… я буду с вами говорить? Так легче работать.
Шарлотта (с лёгкой улыбкой):
— Говорите. О чём хотите — только не о гильотине.
Художник:
— Тогда… о детстве.
Где вы выросли?
Шарлотта (на секунду задумывается):
— В Нормандии. Там всегда пахнет травой и дождём.
Там не кричат толпы и не спорят в клубах. Там тихо.
Я думала, что проживу там всю жизнь.
Художник:
— И всё же вы оказались здесь. В Париже. В тюрьме.
Шарлотта:
— Париж шумит так громко, что иногда не слышит собственных криков.
Но именно здесь решается судьба Франции, не так ли?
Художник:
— Не знаю… Иногда кажется, что здесь всё решают страх и ярость.
(пристально смотрит на неё)
— Вы… вы боитесь?
Шарлотта (ровно):
— Чувствовать волнение — естественно.
Но бояться… Я боялась бы только одного — ничего не сделать.
Художник:
— Вы правда верите, что ваш поступок что-то изменит?
Шарлотта:
— Один удар ножа не остановит бурю.
Но, возможно, он напомнит, что у зла есть цена.
И что не все готовы просто смотреть.
Художник (делает штрих, почти шёпотом):
— Я видел в тюрьме многих. Воры, заговорщики, убийцы…
Они или рыдают, или клянутся в невиновности.
Вы… другая.
Шарлотта (чуть склоняет голову):
— Я не буду просить о пощаде, потому что знала, на что иду.
Я не плачу, потому что не считаю себя несчастной.
Я сделала выбор — и принимаю его конец.
Художник:
— Вам не жаль молодости?
Вам ведь, по сути, ещё жить и жить.
Шарлотта (тихо, с лёгкой грустью):
— Молодость — не в количестве лет, а в том, ради чего ты их живёшь.
Какая польза прожить долго, но так ни разу и не сказать себе «я поступил по совести»?
Художник:
— Но… вы могли бы бороться по-другому. Писать, говорить, убеждать…
Шарлотта:
— Слова утопают в крови, когда их не хотят слушать.
Он — не просто человек, он — пульс этого террора.
Убрать его — значит хотя бы на миг остановить этот ритм.
Художник (откладывает карандаш, смотрит прямо ей в глаза):
— Простите, что спрашиваю… Вы раскаиваетесь?
Шарлотта (спокойно, твёрдо):
— Нет.
Мне жаль, что Франция дошла до такой крайности,
что женщине приходится брать в руки нож.
Но о самом ударе — я не жалею.
Художник (чуть дрогнувшим голосом):
— Я попытаюсь нарисовать вас такой, какой вы сейчас.
Спокойной. Решительной.
Может быть, кто-то потом поймёт…
Шарлотта (мягко):
— Поймут — хорошо. Осудят — тоже ничего.
Главное, чтобы когда-нибудь поняли одно:
страна не может вечно купаться в крови.
(За дверью раздаётся глухой звук шагов и лязг ключей.)
Шарлотта (слегка вздрагивает, но быстро берёт себя в руки):
— Кажется, наш сеанс подходит к концу, месье.
Художник (торопливо делает последние штрихи):
— Ещё мгновение… пожалуйста…
(отступает назад, смотрит на рисунок и на неё)
— Спасибо.
Я… не знаю, как правильно с вами попрощаться.
Шарлотта (улыбается чуть теплее):
— Попрощайтесь как с живым человеком, а не с призраком.
— До свидания, месье. Живите так, чтобы вам не было стыдно за свой страх.
Художник (тихо):
— До свидания, мадемуазель Корде.
(про себя)
— Франция ещё вспомнит ваше имя…
Он медленно выходит. Дверь за ним закрывается. Через несколько секунд та же дверь вновь открывается — входят Палач (Сансон) и Жандармы.
Сцена: выход из камеры — диалог с палачом и конвоем
Палач (Сансон) (ровно, но не грубо):
— Мадемуазель Корде? Пора идти. Ваш час настал.
Шарлотта (встаёт):
— Я готова, месье Сансон.
Жандарм 1 (осматривая её):
— Вы… спокойны. Даже слишком.
Не каждый так держится.
Шарлотта:
— Каждый умирает по-своему, месье.
Кто-то — в страхе, кто-то — в равнодушии.
Я предпочитаю — в ясности.
Палач (достаёт свёрток):
— По закону, убийцы надевают красную рубаху.
Вот… вам.
Шарлотта (берёт рубаху в руки, проводит по ткани):
— Красная…
Как страницы газет его клубов, где каждое слово — крик и кровь.
(поднимает взгляд)
— Поможете надеть?
Жандарм 2 (отводя взгляд):
— Позвольте, мадемуазель.
(Они помогают ей переодеться. Палач достаёт верёвки.)
Палач:
— Я свяжу вам руки. Так положено.
Постараюсь не слишком туго.
(Начинает связывать запястья.)
Палач:
— Не больно?
Шарлотта (чуть усмехается):
— Нет. Совсем не больно.
Больнее было бы жить, зная, что я промолчала.
Жандарм 1:
— Вы ведь могли попытаться бежать.
Дворянка, связи, друзья…
Шарлотта:
— Я не бегу от того, что сделала.
Я пришла, нанесла удар и осталась.
Кого-то пугает гильотина, меня бы пугало — трусливо скрыться.
Жандарм 2 (неловко):
— Но… вам не жаль своей жизни?
Шарлотта:
— Любая жизнь чего-то стоит, когда мы знаем, ради чего её отдаём.
Если мой короткий век станет ценой за то, чтобы остановить одного злодея —
это не худшая сделка.
Палач (внимательно смотрит на неё):
— Я казнил многих.
Они умоляли, клялись, проклинали.
Вы — нет. Вы не просите пощады, не отрицаете, что сделали.
Шарлотта:
— Потому что я знала, на что иду, месье Сансон.
Я не считаю себя жертвой.
Я — тот, кто принял решение и платит за него.
Жандарм 1:
— Вы… ненавидели Марата?
Шарлотта (медленно):
— Я ненавидела не его личную слабость, а его силу —
силу разжигать ненависть, толкать на убийства, купать страну в крови.
Он стал символом террора.
Когда нет больше слов — приходят ножи.
Жандарм 2 (тихо, почти про себя):
— Всё равно… страшно.
Особенно — когда вы такая молодая.
Шарлотта:
— Быть молодым — не значит быть слепым.
Иногда именно молодость не даёт смириться.
(Выходят из камеры, идут по коридору. Слышны отдалённые возгласы толпы.)
Жандарм 1:
— Слышите? На площади уже вас ждут.
— «Смотрите! Вот она! Та, что убила Марата!» — кричат.
Шарлотта (ровно):
— Пусть кричат, как им угодно.
Сегодня им нужно чудовище не меньше, чем нужно было идола.
Пусть видят во мне то, что хотят.
Я знаю, кем была — и этого достаточно.
(Они выходят во двор. Льёт летний дождь. Телега уже ждёт.)
Палач:
— Осторожнее, поднимайтесь.
(Она сама уверенно забирается в телегу, не ища сиденья, остаётся стоять.)
Жандарм 2 (удивлённо):
— Можете присесть… Дорога тряская, а вы и так…
Шарлотта (спокойно, почти гордо):
— Солдаты не сидят, когда идут на свой последний бой.
Я постою.
(Телега трогается. Толпа гудит, кто-то кричит, кто-то свистит. Льёт дождь.)
Жандарм 1:
— Посмотрите… люди бегут, толпятся, теснят друг друга,
чтобы только увидеть вас хоть на мгновение.
Шарлотта:
— Люди всегда бегут туда, где кровь и зрелище.
Может быть, когда-нибудь они побегут туда,
где рождаются справедливость и милосердие.
Палач (посмотрев на её промокшую фигуру):
— Вы простынете…
(усмехается горько)
— Хотя простудиться вам уже не грозит.
Шарлотта (тихо):
— Дождь смоет с меня всё лишнее.
Пусть это будет мой последний дождь.
Жандарм 2:
— У вас будет возможность сказать последние слова.
Вы уже знаете, что скажете?
Шарлотта:
— Если мне позволят говорить — скажу о Франции.
О том, что не хотела никого убивать,
кроме того, кто кормил убийства чужой кровью и словами.
Если не позволят — промолчу.
Иногда молчание говорит громче любых речей.
(Телега медленно подъезжает к эшафоту. Силуэт гильотины вырастает над площадью.)
Палач (тихо, почти шёпотом):
— Мы приехали.
Шарлотта (вдыхает глубоко, смотрит на гильотину без страха):
— Тогда пойдём, господа.
Пусть сегодня хотя бы раз страх отступит перед совестью.
(Она поднимается по ступеням на эшафот — прямо, без колебаний,
как победитель, а не побеждённый. Дождь всё так же льёт,
как будто весь мир склоняется над этой минутой.)
Сергей Сырчин 06.12.2025 19:26 Заявить о нарушении
Тусклый свет. В камере сыро. На нарах сидит Шарлотта. Рядом стоит Художник, держит мольберт и карандаш.
Художник (нерешительно):
— Мадемуазель Корде… Вы уверены, что хотите позировать? В такой день…
Шарлотта (спокойно):
— В какой день, месье? В последний?
Как раз в такой день и нужно смотреть себе в лицо.
Художник (садится, раскладывает бумаги):
— Прошу… просто сидите, как вам удобно.
(замявшись)
— Можно… я буду с вами говорить? Так легче работать.
Шарлотта (с лёгкой улыбкой):
— Говорите. О чём хотите — только не о гильотине.
Художник:
— Тогда… о детстве.
Где вы выросли?
Шарлотта (на секунду задумывается):
— В Нормандии. Там всегда пахнет травой и дождём.
Там не кричат толпы и не спорят в клубах. Там тихо.
Я думала, что проживу там всю жизнь.
Художник:
— И всё же вы оказались здесь. В Париже. В тюрьме.
Шарлотта:
— Париж шумит так громко, что иногда не слышит собственных криков.
Но именно здесь решается судьба Франции, не так ли?
Художник:
— Не знаю… Иногда кажется, что здесь всё решают страх и ярость.
(пристально смотрит на неё)
— Вы… вы боитесь?
Шарлотта (ровно):
— Чувствовать волнение — естественно.
Но бояться… Я боялась бы только одного — ничего не сделать.
Художник:
— Вы правда верите, что ваш поступок что-то изменит?
Шарлотта:
— Один удар ножа не остановит бурю.
Но, возможно, он напомнит, что у зла есть цена.
И что не все готовы просто смотреть.
Художник (делает штрих, почти шёпотом):
— Я видел в тюрьме многих. Воры, заговорщики, убийцы…
Они или рыдают, или клянутся в невиновности.
Вы… другая.
Шарлотта (чуть склоняет голову):
— Я не буду просить о пощаде, потому что знала, на что иду.
Я не плачу, потому что не считаю себя несчастной.
Я сделала выбор — и принимаю его конец.
Художник:
— Вам не жаль молодости?
Вам ведь, по сути, ещё жить и жить.
Шарлотта (тихо, с лёгкой грустью):
— Молодость — не в количестве лет, а в том, ради чего ты их живёшь.
Какая польза прожить долго, но так ни разу и не сказать себе «я поступил по совести»?
Художник:
— Но… вы могли бы бороться по-другому. Писать, говорить, убеждать…
Шарлотта:
— Слова утопают в крови, когда их не хотят слушать.
Он — не просто человек, он — пульс этого террора.
Убрать его — значит хотя бы на миг остановить этот ритм.
Художник (откладывает карандаш, смотрит прямо ей в глаза):
— Простите, что спрашиваю… Вы раскаиваетесь?
Шарлотта (спокойно, твёрдо):
— Нет.
Мне жаль, что Франция дошла до такой крайности,
что женщине приходится брать в руки нож.
Но о самом ударе — я не жалею.
Художник (чуть дрогнувшим голосом):
— Я попытаюсь нарисовать вас такой, какой вы сейчас.
Спокойной. Решительной.
Может быть, кто-то потом поймёт…
Шарлотта (мягко):
— Поймут — хорошо. Осудят — тоже ничего.
Главное, чтобы когда-нибудь поняли одно:
страна не может вечно купаться в крови.
(За дверью раздаётся глухой звук шагов и лязг ключей.)
Шарлотта (слегка вздрагивает, но быстро берёт себя в руки):
— Кажется, наш сеанс подходит к концу, месье.
Художник (торопливо делает последние штрихи):
— Ещё мгновение… пожалуйста…
(отступает назад, смотрит на рисунок и на неё)
— Спасибо.
Я… не знаю, как правильно с вами попрощаться.
Шарлотта (улыбается чуть теплее):
— Попрощайтесь как с живым человеком, а не с призраком.
— До свидания, месье. Живите так, чтобы вам не было стыдно за свой страх.
Художник (тихо):
— До свидания, мадемуазель Корде.
(про себя)
— Франция ещё вспомнит ваше имя…
Он медленно выходит. Дверь за ним закрывается. Через несколько секунд та же дверь вновь открывается — входят Палач (Сансон) и Жандармы.
Сцена: выход из камеры — диалог с палачом и конвоем
Палач (Сансон) (ровно, но не грубо):
— Мадемуазель Корде? Пора идти. Ваш час настал.
Шарлотта (встаёт):
— Я готова, месье Сансон.
Жандарм 1 (осматривая её):
— Вы… спокойны. Даже слишком.
Не каждый так держится.
Шарлотта:
— Каждый умирает по-своему, месье.
Кто-то — в страхе, кто-то — в равнодушии.
Я предпочитаю — в ясности.
Палач (достаёт свёрток):
— По закону, убийцы надевают красную рубаху.
Вот… вам.
Шарлотта (берёт рубаху в руки, проводит по ткани):
— Красная…
Как страницы газет его клубов, где каждое слово — крик и кровь.
(поднимает взгляд)
— Поможете надеть?
Жандарм 2 (отводя взгляд):
— Позвольте, мадемуазель.
(Они помогают ей переодеться. Палач достаёт верёвки.)
Палач:
— Я свяжу вам руки. Так положено.
Постараюсь не слишком туго.
(Начинает связывать запястья.)
Палач:
— Не больно?
Шарлотта (чуть усмехается):
— Нет. Совсем не больно.
Больнее было бы жить, зная, что я промолчала.
Жандарм 1:
— Вы ведь могли попытаться бежать.
Дворянка, связи, друзья…
Шарлотта:
— Я не бегу от того, что сделала.
Я пришла, нанесла удар и осталась.
Кого-то пугает гильотина, меня бы пугало — трусливо скрыться.
Жандарм 2 (неловко):
— Но… вам не жаль своей жизни?
Шарлотта:
— Любая жизнь чего-то стоит, когда мы знаем, ради чего её отдаём.
Если мой короткий век станет ценой за то, чтобы остановить одного злодея —
это не худшая сделка.
Палач (внимательно смотрит на неё):
— Я казнил многих.
Они умоляли, клялись, проклинали.
Вы — нет. Вы не просите пощады, не отрицаете, что сделали.
Шарлотта:
— Потому что я знала, на что иду, месье Сансон.
Я не считаю себя жертвой.
Я — тот, кто принял решение и платит за него.
Жандарм 1:
— Вы… ненавидели Марата?
Шарлотта (медленно):
— Я ненавидела не его личную слабость, а его силу —
силу разжигать ненависть, толкать на убийства, купать страну в крови.
Он стал символом террора.
Когда нет больше слов — приходят ножи.
Жандарм 2 (тихо, почти про себя):
— Всё равно… страшно.
Особенно — когда вы такая молодая.
Шарлотта:
— Быть молодым — не значит быть слепым.
Иногда именно молодость не даёт смириться.
(Выходят из камеры, идут по коридору. Слышны отдалённые возгласы толпы.)
Жандарм 1:
— Слышите? На площади уже вас ждут.
— «Смотрите! Вот она! Та, что убила Марата!» — кричат.
Шарлотта (ровно):
— Пусть кричат, как им угодно.
Сегодня им нужно чудовище не меньше, чем нужно было идола.
Пусть видят во мне то, что хотят.
Я знаю, кем была — и этого достаточно.
(Они выходят во двор. Льёт летний дождь. Телега уже ждёт.)
Палач:
— Осторожнее, поднимайтесь.
(Она сама уверенно забирается в телегу, не ища сиденья, остаётся стоять.)
Жандарм 2 (удивлённо):
— Можете присесть… Дорога тряская, а вы и так…
Шарлотта (спокойно, почти гордо):
— Солдаты не сидят, когда идут на свой последний бой.
Я постою.
(Телега трогается. Толпа гудит, кто-то кричит, кто-то свистит. Льёт дождь.)
Жандарм 1:
— Посмотрите… люди бегут, толпятся, теснят друг друга,
чтобы только увидеть вас хоть на мгновение.
Шарлотта:
— Люди всегда бегут туда, где кровь и зрелище.
Может быть, когда-нибудь они побегут туда,
где рождаются справедливость и милосердие.
Палач (посмотрев на её промокшую фигуру):
— Вы простынете…
(усмехается горько)
— Хотя простудиться вам уже не грозит.
Шарлотта (тихо):
— Дождь смоет с меня всё лишнее.
Пусть это будет мой последний дождь.
Жандарм 2:
— У вас будет возможность сказать последние слова.
Вы уже знаете, что скажете?
Шарлотта:
— Если мне позволят говорить — скажу о Франции.
О том, что не хотела никого убивать,
кроме того, кто кормил убийства чужой кровью и словами.
Если не позволят — промолчу.
Иногда молчание говорит громче любых речей.
(Телега медленно подъезжает к эшафоту. Силуэт гильотины вырастает над площадью.)
Палач (тихо, почти шёпотом):
— Мы приехали.
Шарлотта (вдыхает глубоко, смотрит на гильотину без страха):
— Тогда пойдём, господа.
Пусть сегодня хотя бы раз страх отступит перед совестью.
(Она поднимается по ступеням на эшафот — прямо, без колебаний,
как победитель, а не побеждённый. Дождь всё так же льёт,
как будто весь мир склоняется над этой минутой.)
Сергей Сырчин 06.12.2025 19:26 Заявить о нарушении
Шарлотта и Марат: два взгляда на революцию
Париж, июль 1793 года. Город дышит жаром и страхом. Революция, некогда обещавшая свободу и равенство, всё чаще говорит языком крови. В этом вихре событий пересекаются судьбы двух людей — Жан‑Поля Марата, «друга народа», и Шарлотты Корде, девушки из провинции, решившей вершить суд.
Часть 1. Марат: голос гнева
Жан‑Поль Марат не выходил из дома. Тяжёлая кожная болезнь приковывала его к ванне, но не лишала голоса. Он писал — яростно, беспощадно. Страницы его газеты «Друг народа» пестрели обвинениями, именами, требованиями казней.
— Двадцать тысяч аристократов должны умереть, — бормотал он, выводя строки. — Потом сорок. Потом ещё двести семьдесят. Это не жестокость — это хирургия. Только так можно очистить тело нации.
Он верил в свою миссию. В зеркале видел не измождённого больного, а пророка, который один видит истину сквозь туман лжи и предательства. Его статьи становились приговорами. Его слово — топором гильотины.
Когда в дверь постучали, он не удивился. Посетители приходили часто — с доносами, с мольбами, с новостями.
— Войдите! — крикнул он, не отрываясь от бумаг.
Часть 2. Шарлотта: путь к решению
Шарлотта Корде приехала в Париж два дня назад. Она не искала славы — она искала справедливости. В её родном Кане революционные комиссары арестовывали людей по малейшему подозрению. В газетах Марата — клеймили их как врагов народа.
Она не была фанатичкой. Она любила поэзию, мечтала о мирной жизни. Но когда увидела, как соседку увезли в телеге, а на следующий день объявили «казнённой за контрреволюцию», поняла: молчание — соучастие.
Нож она купила в лавке у рынка. Обычный кухонный нож. Ни кинжалов, ни тайного оружия — только решимость и письмо к Марату:
«Я несчастна, а потому имею право на Ваше покровительство…»
Она знала: её не впустят. Но письмо сработало. Марат согласился принять.
Часть 3. Удар
Он сидел в ванне, окружённый бумагами. Доска поверх бортиков служила столом. Когда она вошла, он даже не поднял глаз.
— Вы из Кана? Что там говорят о жирондистах? Назовите имена.
Она назвала. Он записывал. А потом сказал:
— Через несколько дней они отправятся на гильотину.
В этот момент она вынула нож.
Удар был точным. Второй — лишним. Он вскрикнул, попытался что‑то сказать, но кровь уже заполняла горло.
Она не бежала. Стояла, глядя, как женщины в панике метаются по комнате. Когда её схватили, лишь произнесла:
— Я убила одного человека, чтобы спасти сотни.
Часть 4. Суд
Зал трибунала гудел. Депутаты требовали немедленной казни. Адвокат пытался говорить о смягчающих обстоятельствах, но Шарлотта прервала его:
— Не нужно защиты. Я всё сказала.
Судья спросил:
— Кто вас послал?
— Никто. Я пришла сама.
— Вы понимаете, что станете символом контрреволюции?
— Я стану символом совести.
Приговор огласили быстро. Казнь — через четыре дня.
Часть 5. Последние дни
В камере было тихо. Ей разрешили свидание с художником — тот хотел написать её портрет.
— О чём вы думаете? — спросил он, смешивая краски.
— О дожде, — ответила она. — В Кане сейчас, наверное, идёт дождь.
Художник молчал. Он видел не убийцу — девушку с усталыми глазами и прямой спиной.
На следующий день пришёл палач.
— Пора, мадемуазель.
Он протянул красную рубаху.
— Наденьте.
Она переоделась. Он связал ей руки.
— Запястья больно? — спросил почти шёпотом.
— Нет. Совсем не больно. В этой рубахе я уйду в вечность. Поверьте, я ни о чём не сожалею. И на свою судьбу не ропщу.
Палач кивнул. В его глазах мелькнуло что‑то, похожее на уважение.
Часть 6. Последний путь
Утро 17 июля выдалось дождливым. Капли стучали по камням, размывали пыль на дороге. Шарлотту везли в открытой телеге. Она стояла, не пытаясь сесть.
Толпа кричала:
— Вот она! Убийца!
— Смотри, какая гордая!
— Пусть плачет! Пусть кается!
Она не плакала. Не каялась. Смотрела вперёд, на силуэт гильотины, вырисовывающийся сквозь пелену дождя.
Когда она поднялась на эшафот, палач попытался заслонить от неё механизм.
— Я хочу видеть, — сказала она. — Я никогда не видела гильотину.
Последние слова она произнесла тихо, но все услышали:
— Скажите им… пусть помнят: я умерла за Францию.
Дождь продолжал идти. Капли стекали по её лицу, смешивались с чем‑то ещё — то ли с потом, то ли с тем, что люди называют слезами.
Но это были не слёзы.
Это было прощание.
Эпилог
Марата похоронили как героя революции. Его имя выкрикивали на митингах, его статьи перечитывали как священные тексты.
Шарлотту похоронили в безымянной могиле. Но её образ — девушка под дождём, с прямой спиной и холодным взглядом — остался.
Кто из них был прав? История не даёт ответа. Она лишь хранит следы: кровь на страницах газеты, капли дождя на эшафоте, тишину перед ударом ножа.
И вопрос, который никто не решается задать вслух:
Можно ли убить человека — и остаться правым?
Сергей Сырчин 12.12.2025 21:49 Заявить о нарушении
Париж, июль 1793 года. Город дышит жаром и страхом. Революция, некогда обещавшая свободу и равенство, всё чаще говорит языком крови. В этом вихре событий пересекаются судьбы двух людей — Жан‑Поля Марата, «друга народа», и Шарлотты Корде, девушки из провинции, решившей вершить суд.
Часть 1. Марат: голос гнева
Жан‑Поль Марат не выходил из дома. Тяжёлая кожная болезнь приковывала его к ванне, но не лишала голоса. Он писал — яростно, беспощадно. Страницы его газеты «Друг народа» пестрели обвинениями, именами, требованиями казней.
— Двадцать тысяч аристократов должны умереть, — бормотал он, выводя строки. — Потом сорок. Потом ещё двести семьдесят. Это не жестокость — это хирургия. Только так можно очистить тело нации.
Он верил в свою миссию. В зеркале видел не измождённого больного, а пророка, который один видит истину сквозь туман лжи и предательства. Его статьи становились приговорами. Его слово — топором гильотины.
Когда в дверь постучали, он не удивился. Посетители приходили часто — с доносами, с мольбами, с новостями.
— Войдите! — крикнул он, не отрываясь от бумаг.
Часть 2. Шарлотта: путь к решению
Шарлотта Корде приехала в Париж два дня назад. Она не искала славы — она искала справедливости. В её родном Кане революционные комиссары арестовывали людей по малейшему подозрению. В газетах Марата — клеймили их как врагов народа.
Она не была фанатичкой. Она любила поэзию, мечтала о мирной жизни. Но когда увидела, как соседку увезли в телеге, а на следующий день объявили «казнённой за контрреволюцию», поняла: молчание — соучастие.
Нож она купила в лавке у рынка. Обычный кухонный нож. Ни кинжалов, ни тайного оружия — только решимость и письмо к Марату:
«Я несчастна, а потому имею право на Ваше покровительство…»
Она знала: её не впустят. Но письмо сработало. Марат согласился принять.
Часть 3. Удар
Он сидел в ванне, окружённый бумагами. Доска поверх бортиков служила столом. Когда она вошла, он даже не поднял глаз.
— Вы из Кана? Что там говорят о жирондистах? Назовите имена.
Она назвала. Он записывал. А потом сказал:
— Через несколько дней они отправятся на гильотину.
В этот момент она вынула нож.
Удар был точным. Второй — лишним. Он вскрикнул, попытался что‑то сказать, но кровь уже заполняла горло.
Она не бежала. Стояла, глядя, как женщины в панике метаются по комнате. Когда её схватили, лишь произнесла:
— Я убила одного человека, чтобы спасти сотни.
Часть 4. Суд
Зал трибунала гудел. Депутаты требовали немедленной казни. Адвокат пытался говорить о смягчающих обстоятельствах, но Шарлотта прервала его:
— Не нужно защиты. Я всё сказала.
Судья спросил:
— Кто вас послал?
— Никто. Я пришла сама.
— Вы понимаете, что станете символом контрреволюции?
— Я стану символом совести.
Приговор огласили быстро. Казнь — через четыре дня.
Часть 5. Последние дни
В камере было тихо. Ей разрешили свидание с художником — тот хотел написать её портрет.
— О чём вы думаете? — спросил он, смешивая краски.
— О дожде, — ответила она. — В Кане сейчас, наверное, идёт дождь.
Художник молчал. Он видел не убийцу — девушку с усталыми глазами и прямой спиной.
На следующий день пришёл палач.
— Пора, мадемуазель.
Он протянул красную рубаху.
— Наденьте.
Она переоделась. Он связал ей руки.
— Запястья больно? — спросил почти шёпотом.
— Нет. Совсем не больно. В этой рубахе я уйду в вечность. Поверьте, я ни о чём не сожалею. И на свою судьбу не ропщу.
Палач кивнул. В его глазах мелькнуло что‑то, похожее на уважение.
Часть 6. Последний путь
Утро 17 июля выдалось дождливым. Капли стучали по камням, размывали пыль на дороге. Шарлотту везли в открытой телеге. Она стояла, не пытаясь сесть.
Толпа кричала:
— Вот она! Убийца!
— Смотри, какая гордая!
— Пусть плачет! Пусть кается!
Она не плакала. Не каялась. Смотрела вперёд, на силуэт гильотины, вырисовывающийся сквозь пелену дождя.
Когда она поднялась на эшафот, палач попытался заслонить от неё механизм.
— Я хочу видеть, — сказала она. — Я никогда не видела гильотину.
Последние слова она произнесла тихо, но все услышали:
— Скажите им… пусть помнят: я умерла за Францию.
Дождь продолжал идти. Капли стекали по её лицу, смешивались с чем‑то ещё — то ли с потом, то ли с тем, что люди называют слезами.
Но это были не слёзы.
Это было прощание.
Эпилог
Марата похоронили как героя революции. Его имя выкрикивали на митингах, его статьи перечитывали как священные тексты.
Шарлотту похоронили в безымянной могиле. Но её образ — девушка под дождём, с прямой спиной и холодным взглядом — остался.
Кто из них был прав? История не даёт ответа. Она лишь хранит следы: кровь на страницах газеты, капли дождя на эшафоте, тишину перед ударом ножа.
И вопрос, который никто не решается задать вслух:
Можно ли убить человека — и остаться правым?
Сергей Сырчин 12.12.2025 21:49 Заявить о нарушении
Пьеса «Шарлотта и Марат: два взгляда на революцию»
Действующие лица:
Жан‑Поль Марат — радикальный журналист, один из лидеров якобинцев;
Шарлотта Корде — дворянка, убийца Марата;
Охранник тюрьмы;
Художник (Давид или иной портретист эпохи);
Сансон — палач;
Судья;
Члены Революционного трибунала;
Толпа на площади (без реплик).
Место действия: Париж, 1793 год. Квартира Марата; тюрьма; площадь для казни.
Время действия: 13 июля (убийство Марата) — 17 июля (казнь Корде).
Сцена 1. Квартира Марата. 13 июля 1793 года
Полутёмная комната. Марат сидит в ванне, окружённый бумагами. Пишет пером. В дверь стучат.
Марат (не поднимая головы).
— Кто там?
Шарлотта (за дверью, вежливо).
— Я принесла важные сведения о заговоре жирондистов. Позвольте войти.
Марат (с раздражением).
— Войдите.
Шарлотта входит, держит в руках письмо. Подходит ближе.
Шарлотта.
— Вот документы. Вы должны их прочесть.
Марат (берёт бумагу, начинает читать).
— Хм… Интересно. А вы кто?
Шарлотта (тихо).
— Я — Шарлотта Корде.
Внезапно вынимает нож и наносит удар. Марат вскрикивает. Шарлотта стоит неподвижно.
Марат (слабеющим голосом).
— Предательница…
Падает. Шарлотта бросает нож, не пытается бежать.
Шарлотта (спокойно).
— Я сделала то, что должна была.
Врываются люди. Её хватают.
Сцена 2. Зал Революционного трибунала. 15 июля 1793 года
Строгий зал. Судья и члены трибунала за столом. Шарлотту вводят под охраной.
Судья.
— Шарлотта Корде, вы обвиняетесь в убийстве гражданина Марата, героя революции. Признаёте вину?
Шарлотта.
— Признаю. Я убила его. Но не из корысти и не из страха. Я верила, что это спасёт Францию.
Член трибунала 1.
— Вы действовали в одиночку? Кто вас послал?
Шарлотта.
— Никто. Я решила сама.
Член трибунала 2.
— Вы осознаёте, что стали орудием контрреволюции?
Шарлотта (твёрдо).
— Я стала орудием совести.
Судья.
— Приговор — смертная казнь через гильотину. Исполнение — 17 июля.
Шарлотта не опускает взгляда.
Сцена 3. Тюремная камера. 16 июля 1793 года
Сумрак. Шарлотта сидит на скамье. Входят охранник и художник.
Охранник.
— Вам разрешено позировать для портрета.
Художник.
— Мадам, если позволите… Я должен запечатлеть ваш облик.
Шарлотта (кивает).
— Хорошо. Только не ждите улыбки.
Она садится. Художник начинает рисовать. Молчание.
Художник (тихо).
— Вы не каетесь?
Шарлотта.
— Каяться — значит признать ошибку. Я не ошиблась.
Художник.
— Но вы умираете.
Шарлотта.
— Смерть — не поражение, если ты верен себе.
Художник продолжает работать. В углу стучит часы.
Сцена 4. Тюрьма. Утро 17 июля 1793 года
В камеру входит Сансон.
Сансон.
— Пора, мадемуазель.
Шарлотта.
— Я готова.
Сансон (протягивает красную рубаху).
— Наденьте это.
Шарлотта переодевается. Сансон связывает ей руки.
Сансон.
— Запястья больно?
Шарлотта.
— Нет. Совсем не больно. В этой рубахе я уйду в вечность. Поверьте, я ни о чём не сожалею. И на свою судьбу не ропщу.
Сансон (чуть тише).
— Вы… мужественная женщина.
Шарлотта (с лёгкой улыбкой).
— Я просто человек, который знал, зачем живёт.
Сцена 5. Площадь перед гильотиной. 17 июля 1793 года
Толпа. Шёпот, взгляды. Шарлотту ведут к эшафоту. Идёт прямо, без поддержки.
Голос из толпы 1.
— Смотрите! Везут!
Голос из толпы 2.
— Убийца!.. Но какая спокойная…
Начинается дождь. Одежда Шарлотты промокает, капли стекают по лицу.
Шарлотта (про себя).
— Последний дождь. Последний вздох.
Она поднимается на эшафот. Стоит прямо, смотрит вперёд.
Сансон.
— Мадемуазель, последний вопрос: нет ли последнего слова?
Шарлотта.
— Скажите им… пусть помнят: я умерла за Францию.
Сансон даёт знак. Механизм срабатывает.
Тишина. Дождь продолжает идти.
Эпилог (голос за сценой)
Голос.
— Она стояла прямо. Не плакала. Не кричала.
Она ушла, как победитель.
А Марат… Его кровь стала лишь каплей в море революции.
Но память о Шарлотте — как вспышка света:
мужество, одиночество, вера.
И дождь, смывающий следы на каменной площади.
Темнота. Звук капель.
Конец.
Примечания:
Пьеса строится на контрасте:
Марат — голос революции, убеждённый в своей правоте;
Шарлотта — одинокий рыцарь идеи, не ищущий оправданий.
Ключевые мотивы:
мужество перед лицом смерти;
конфликт личной совести и революционной необходимости;
символика дождя как очищения и забвения.
Реплики толпы создают фон, подчёркивая неоднозначность восприятия Шарлотты.
Финал оставляет вопрос открытым: кто был прав? История не даёт ответа — только память о поступке.
Сергей Сырчин 12.12.2025 21:50 Заявить о нарушении
Действующие лица:
Жан‑Поль Марат — радикальный журналист, один из лидеров якобинцев;
Шарлотта Корде — дворянка, убийца Марата;
Охранник тюрьмы;
Художник (Давид или иной портретист эпохи);
Сансон — палач;
Судья;
Члены Революционного трибунала;
Толпа на площади (без реплик).
Место действия: Париж, 1793 год. Квартира Марата; тюрьма; площадь для казни.
Время действия: 13 июля (убийство Марата) — 17 июля (казнь Корде).
Сцена 1. Квартира Марата. 13 июля 1793 года
Полутёмная комната. Марат сидит в ванне, окружённый бумагами. Пишет пером. В дверь стучат.
Марат (не поднимая головы).
— Кто там?
Шарлотта (за дверью, вежливо).
— Я принесла важные сведения о заговоре жирондистов. Позвольте войти.
Марат (с раздражением).
— Войдите.
Шарлотта входит, держит в руках письмо. Подходит ближе.
Шарлотта.
— Вот документы. Вы должны их прочесть.
Марат (берёт бумагу, начинает читать).
— Хм… Интересно. А вы кто?
Шарлотта (тихо).
— Я — Шарлотта Корде.
Внезапно вынимает нож и наносит удар. Марат вскрикивает. Шарлотта стоит неподвижно.
Марат (слабеющим голосом).
— Предательница…
Падает. Шарлотта бросает нож, не пытается бежать.
Шарлотта (спокойно).
— Я сделала то, что должна была.
Врываются люди. Её хватают.
Сцена 2. Зал Революционного трибунала. 15 июля 1793 года
Строгий зал. Судья и члены трибунала за столом. Шарлотту вводят под охраной.
Судья.
— Шарлотта Корде, вы обвиняетесь в убийстве гражданина Марата, героя революции. Признаёте вину?
Шарлотта.
— Признаю. Я убила его. Но не из корысти и не из страха. Я верила, что это спасёт Францию.
Член трибунала 1.
— Вы действовали в одиночку? Кто вас послал?
Шарлотта.
— Никто. Я решила сама.
Член трибунала 2.
— Вы осознаёте, что стали орудием контрреволюции?
Шарлотта (твёрдо).
— Я стала орудием совести.
Судья.
— Приговор — смертная казнь через гильотину. Исполнение — 17 июля.
Шарлотта не опускает взгляда.
Сцена 3. Тюремная камера. 16 июля 1793 года
Сумрак. Шарлотта сидит на скамье. Входят охранник и художник.
Охранник.
— Вам разрешено позировать для портрета.
Художник.
— Мадам, если позволите… Я должен запечатлеть ваш облик.
Шарлотта (кивает).
— Хорошо. Только не ждите улыбки.
Она садится. Художник начинает рисовать. Молчание.
Художник (тихо).
— Вы не каетесь?
Шарлотта.
— Каяться — значит признать ошибку. Я не ошиблась.
Художник.
— Но вы умираете.
Шарлотта.
— Смерть — не поражение, если ты верен себе.
Художник продолжает работать. В углу стучит часы.
Сцена 4. Тюрьма. Утро 17 июля 1793 года
В камеру входит Сансон.
Сансон.
— Пора, мадемуазель.
Шарлотта.
— Я готова.
Сансон (протягивает красную рубаху).
— Наденьте это.
Шарлотта переодевается. Сансон связывает ей руки.
Сансон.
— Запястья больно?
Шарлотта.
— Нет. Совсем не больно. В этой рубахе я уйду в вечность. Поверьте, я ни о чём не сожалею. И на свою судьбу не ропщу.
Сансон (чуть тише).
— Вы… мужественная женщина.
Шарлотта (с лёгкой улыбкой).
— Я просто человек, который знал, зачем живёт.
Сцена 5. Площадь перед гильотиной. 17 июля 1793 года
Толпа. Шёпот, взгляды. Шарлотту ведут к эшафоту. Идёт прямо, без поддержки.
Голос из толпы 1.
— Смотрите! Везут!
Голос из толпы 2.
— Убийца!.. Но какая спокойная…
Начинается дождь. Одежда Шарлотты промокает, капли стекают по лицу.
Шарлотта (про себя).
— Последний дождь. Последний вздох.
Она поднимается на эшафот. Стоит прямо, смотрит вперёд.
Сансон.
— Мадемуазель, последний вопрос: нет ли последнего слова?
Шарлотта.
— Скажите им… пусть помнят: я умерла за Францию.
Сансон даёт знак. Механизм срабатывает.
Тишина. Дождь продолжает идти.
Эпилог (голос за сценой)
Голос.
— Она стояла прямо. Не плакала. Не кричала.
Она ушла, как победитель.
А Марат… Его кровь стала лишь каплей в море революции.
Но память о Шарлотте — как вспышка света:
мужество, одиночество, вера.
И дождь, смывающий следы на каменной площади.
Темнота. Звук капель.
Конец.
Примечания:
Пьеса строится на контрасте:
Марат — голос революции, убеждённый в своей правоте;
Шарлотта — одинокий рыцарь идеи, не ищущий оправданий.
Ключевые мотивы:
мужество перед лицом смерти;
конфликт личной совести и революционной необходимости;
символика дождя как очищения и забвения.
Реплики толпы создают фон, подчёркивая неоднозначность восприятия Шарлотты.
Финал оставляет вопрос открытым: кто был прав? История не даёт ответа — только память о поступке.
Сергей Сырчин 12.12.2025 21:50 Заявить о нарушении