Исповедь

Да, нас волнуют собственные души;
То не порок, но и не добродетель.
Смирение, возможно, путь не лучший,
Но все же в нем ищу я свой обитель.
Мы - просто люди. Может, в этом вся беда?
Мы любим, мы грусти, боимся, верим,
В ночи мы - страстны, днем - сгораем со стыда,
Когда нам больно, закрываем в сердце двери.

Мне боязно. Мне одиноко. Мне противно
Смотреться в зеркало, но видеть не себя.
Я словно холст, с недорисованной картиной,
Что будет дорисована уж никогда.
Я как ребёнок, потерявшийся в дороге,
Что ходит то ещё едва-едва,
А липкий страх так подло косит ноги,
Пусть не бегу теперь уж никуда.
И жизнь - совсем не сахарная вата,
Но не сказать, что жизнь - одна война.
Ведь мы воюем сами, виноватым
Зовя другого. Точно не себя.
И я потеряна лишь в собственной тревоге.
Где твёрже быть? Где можно и смягчить?
Я не уверена, но, может, раню многих,
Пока решить пытаюсь, как мне жить.
Я не уверена, наверное, во всем.
Что говорю, как говорю, что надеваю,
И даже место, что зовётся Дом,
Родным я очень редко ощущаю.
Мне пусто на душе который год.
Я будто бы сама себя не знаю,
И неприкаянной хожу средь облаков,
Себе воздушный замок воздвигая.

Так много слов, а смысла в них - зерно.
Цена же им - лишь ржавая монета.
Мне говорят "похожа на Пьеро,
Который все ревёт с начала века".
Мне говорят про хрупкую душу,
И сами ранят, будто так и надо.
Я понимания больше не ищу,
Возможно, отпуская руки рано,
Но "извини" мне не залечит сердце,
И все "прости" - что пластырь для стекла.
Мне посыпали раны красным перцем,
За то совсем не чувствую стыда.
Но я прощаю всех, кто сделал больно,
Сама молю прощения у тех,
Чью душу задела я невольно,
И на себя взяла столь гадкий грех.

Душа - потемки, а своя - и вовсе.
Себя понять, возможно, не дано.
И не страшно мне это ваше "после";
Вся жизнь - лишь второсортное кино,
Которое забудешь в середине.
Но я живу не "после", а сейчас.
Я дорисую на холсте картину,
Не отрывая от неё и глаз.