Томас Манн. Мотивы времени и пустоты

Томас Манн  необъятен.  Исчислить и определить  все  объекты его внимания  вряд ли возможно, тем более  в коротком эссе. Однако  время, его наполненность счастьем,  болью,  творчеством или пустотой  –  это  его тема.  Она тоже необъятна, особенно в той противоречивой, самоё себя отвергающей системе координат, которую Томас Манн с невероятной основательностью обживает.  Между  банальной   повседневностью и одинокой тропой  художника, рискующего оказаться в пустоте.

«Тонио Крёгер», «Тяжёлый час», «Тристан»   и «Доктор Фаустус » ( пусть роман и  отличается  рыхлой  композицией и непомерно подробными   экскурсами  в музыкальную специфику, но  образ Адриана  выписан превосходно)  – наиболее   трагические   исследования этой дилеммы, о которой мимоходом не скажешь.
Но ведь и самое простое счастье  мимолётно и относительно, как  в  новеллах  «Счастье» и   «Алчущие»,  «потому что счастье, трепетное веянье счастья, касается сердец, когда два блуждающих, тоскующих друг о друге мира сближаются на краткий, обманчивый миг»…  К тому же, у  счастья есть и оборотная сторона  – пустота.  Пустота, не восполняемая  ничем и никем.  В искусстве её выразили  лишь  немногие. Если потянуть  только за эту тоненькую нить, то можно распустить весь симфонически продуманный  и сложно закрученный   клубок  романа  «Волшебная  гора», поскольку именно кружение   этой нити и проходит основной мелодией  через всю жизнь главного героя,  Ганса Касторпа.


И  Томас Манн   с присущими ему полутонами, интеллектуальной глубиной, иронией и затаённой болью  выявил   это опустошение.   Подчёркиваю:  его занимает именно объём пустоты,  а не слёзы расставания, подобные   пастернаковскому   «и, наколовшись о шитьё с не вынутой иголкой, внезапно видит всю её и плачет втихомолку».  В  эстетике   Томаса Манна  путь к опустошению неспешен, как путь во времени   –  от чувства жизни к его потере. Невозможно обойти молчанием, что это и есть  развитие   традиции русской классической   литературы, в частности   Льва Толстого и Фёдора Достоевского, всю жизнь почитаемых немецким писателем.  Все проклятые вопросы бытия, вся красота  жизни и проблемы смерти так же захватывают  его  существо и находят своё воплощение  в каждом из его произведений,  достаточно вспомнить одну только   «Смерть в Венеции».

Яркая освещённость пространства и времени «киргизскими глазами» сначала Пшибыслава, а потом Клавдии Шоша  заполняли  счастьем существование   Ганса Касторпа  в  «Волшебной горе»,  равно как  в их отсутствие  пустыми казались ему и школьный двор, и санаторий.  Время словно делает  вираж  – и возвращается, как возвращается и  накал чувств.   Происходит «освежение чувства времени», по блистательному выражению писателя.   Обе эти истории  контрастируют  с однообразием,  против которого  Гансу Касторпу  и пришлось  долгие годы  осваивать   механизм психической  защиты, воимя жизни и самосохранения.   

Однообразие и скука  синонимичны  пустоте.  Только события  делают  яркими тот или иной период нашей жизни.   «То, что мы определяем словами  «скука»,  «время тянется»,  –  это скорее болезненная краткость времени в результате однообразия… если один день как все, то и все как один; а при полном однообразии самая долгая жизнь ощущалась бы как совсем короткая и пролетала бы незаметно».
И  Густаву  фон Ашенбаху   разве можно было   избрать лучший путь к финалу, чем тот, в который он отправился  на крыльях  своего неотразимо  прекрасного ангела смерти  –  Тадзио?!