Взор-2

ВЗОР

Книга первая

(Продолжение)

Я и ельцинские времена (с войны в Чечне, когда немногие демократические начинания стали пожираться послесоветской деспотией) перенёс очень болезненно. Хотя тогда почти ежедневно записывал в дневник важные, по моему пониманию, со-бытия. И даже больше – сверял  их с формулой ВЗОРа. А потом, как я уже говорил, занялся изучением того самого состояния Вселенной, которое определили некоторые философы словом Ничто.

Конечно, погружение в неведомые глубины теории спасало от гнусной эпохи только частично; наступала пора её обострённого неприятия; и я брался за давно уже начатую сатирическую поэму – дополнял новыми главками, написал и опубликовал в местных газетах статью «Презираю государство, которое презирает меня».

Последний вариант её уже приходился на время триумфального прорыва к власти Путина и лишь чуточку отразил этот период. Однако тогда я собирался, выждав год-другой, написать продолжение «Государства». Что называется, полагал. Бог-то, действительно, располагает. Сначала сбили мой на-строй читательские письма, яростно защищавшие Путина и разоблачавшие меня прямо-таки как нового, только-только вылупившегося «врага народа».
Уже получалось по Есенину:
   Успокойся, смертный, и не требуй
   Правды той, что не нужна тебе...
Подавляющему большинству моих уральских читателей (а надо предполагать: и всех россиян) никакая правда о наступающем кэгэбэшном режиме была неинтересна, раздражительна и вредна, поскольку не совпадала с надеждами, которые большинство накрепко связывало с молодым президентом.

Так обстояли дела с «малой» правдой, сиюминутной, прагматически-житейской. А кому же будет нужна правда «большая» – мое открытие о Вселенной, бесконечное количество раз рождающейся и превращающейся в Ничто? Кто про это прочтёт? Кого заставят страницы ещё одного космического трактата заду-маться о Вечном, если о сегодняшнем, жизненно важном никто задумываться не хочет?

Я входил в очередную депрессию, как потом оказалось, самую тяжелую и продолжительную. Поначалу у меня кончился запал на дневниковую хронику. Я еще записывал теоретические наблюдения относительно диалектики и смены состояний в самом Ничто, однако только открывал страницу другого дневника, чтобы хотя бы вкратце, в виде выжимки, записать новую путинскую пошленькую хитрость (снятие Руцкого с «дистанции» губернаторских выборов, изгнание команды Киселёва сначала с НТВ, а потом и с ТВ-6, зачастившиеся шпионские скандалы и т. д. и т. п.), – как накатывали такая гиблая тоска и такое смертное уныние, что я торопливо закрывал ежедневник и трусливо убегал из дома. Превращался в лермонтовского беглеца:
Гарун бежал быстрее лани,
Быстрей, чем заяц от орла...
Потом пришлось распрощаться с сатирической поэмой. Иногда я ещё тешил душу стихотворным иронизированием над какими-то явно неуклюжими, противодемократическими явлениями Путинианы, однако всё реже и реже сочинялись продолжения уже прилично разросшегося «Шинка», – и вот уж и он заброшен и пылится в стопке оставленных в покое блокнотов и тетрадей.

В этой самой пропылённой кипе давно уже заброшенно лежало начало второй статьи о презирающем свой народ государстве; и даже малейшего позыва не было продолжить разоблачительный анализ, которым я так удовлетворительно жил при написании первой статьи.

Давно уж не возникал в моём опустошенном сердце тот знакомый с детства щемящий, волнующий трепет, который был явным признаком возникающих из каких-то неведомых душевных глубин таких же неведомых и загадочных стихотворных строчек.

А потом случилось самое горькое. – Открыл дневник на вчерашней записи «Неоплатоники, Платон, Прокл», взялся за вишнево-золотой томик Платона, чтобы найти в нём проявления диалектической категории, обозначенной Лосевым как «тело смысла» и завершающей первую, докосмическую, доматериальную тетрактиду. Вместе с  «неоплатониками» мне оставалось написать лишь шесть небольших главок, и анализ темы был бы закончен, да, видать, не суждено было. Невозможно муторное, ядовитое отвращение какое-то навалилось на меня к философским книжкам (а потом выяснилось, и вообще ко всякому чтиву), что я тут же сбежал из дома в загородный парк: авось, хоть лес развеет черные тучи надо мной.

Сюда  приезжал я в самые трудные дни; и сейчас шёл по знакомым аллеям и дорожкам, силясь прогнать духовную хворь. Но ничего не получалось.

Забрёл я в ту гористую часть запаркового сосняка, где когда-то всей семьей мы катались на лыжах. Я и жена скатывались с пологой части холма, а Денис быстро-быстро поднимался к самой  вершине, да ещё и разгон брал, и снежным вихрем подлетал к нам, ожидающим его у редколесого подножья...

Невероятные чудеса творит время. Четыре уж года, как сын живёт в Канаде. С женой и дочкой. Собирается к нам в гости, да ведь сколько на дорогу надо денег! Получится ли что-нибудь в ближайшие годы?

Печальные рассуждения совсем доконали меня. Всё беспросветно! Сына моего выгнала равнодушная Русь за свои пределы. И вот своими почти уже не скрываемыми подлостями добивает меня. Ни стихи не идут, ни проза, ни главная  работа – «ВЗОР»...  А может быть, – и пропади оно всё пропадом? За каким чёртом надо «лететь в зенит»?  Можно ведь и так, как у Есенина:
Провоняю я редькой и луком
И, тревожа вечернюю гладь,
Буду громко сморкаться в руку
И во всем дурака валять...
Недаром же ни на каком у меня поприще ничего не выходит. Был бы талант – вывез бы из любой непролазной чащобы. Стало быть, нет его, нет, и не надо; вот так – через «не могу». Верши свое «хлебное», земное дельце и забудь о недоступном, поднебесном, не твоём. Чего ж маяться? Живут ведь люди... Ну?..

И наступили пустые-препустые дни: без стихов, без  прозы, без философии, без измучившего меня «ВЗОРа». Закончив по-быстрому дававшую хлеб работу, шёл я в соседний храм святого Иннокентия Московского, молился перед иконами и ехал на трамвае в загородный парк. Щемящая скорбь чуть отпускала меня; нахоженными тропинками бродил я по увалам заснеженных лесистых кряжей; и погружался в тишину,  сначала лесную, а потом – душевную. Депрессия переливалась в какую-то новую, тихую-тихую, безмолвную печаль, от которой легко было заплакать.

Ничто не мешало думать о моём жизненном крахе. Что случилось, то и случилось. Но в какой-то из дней неожиданно пришла догадка, что моё нынешнее никудышное состояния – это, возможно, лишь кризис переходного времени: придвинулась вплотную пора завершающей зрелости. А раз так, то моя теперешняя опустошённость завершится не чем иным, а новым наполнением. И чтобы  наполнение поскорее приблизить, надо хорошенько разобраться в себе самом, увидеть не одни изъяны, но и хоть что-то толковое. Ведь не может же быть, чтобы за свои пять с лишним десятилетий я так ничегошеньки и не добился!..

Как-то взбирался я по крутому склону продольного  паркового хребта, ловил тепло пробивавшихся сквозь сосновые ветки розовых солнечных лучей и припомнил вдруг давнишний, случившийся еще в школьную пору, разговор с отцом. Поднимались мы с ним тогда вверх по протоке, на Муньки, одну из самых удачливых рыбацких стоянок, и возьми он да и спроси меня, что нам говорят в школе о Боге. После моей атеистической лекции, по-комсомольски горячей и бестолковой, – ливанул  ушат холодной воды:

– От бляцкий нос! значица, нету Бога. Ну, а мир?  Ежели бы Бога-то не было, как бы мир создался? Сам собой, ли чо ли? Не видал я такого, чтобы чо-то само по себе бралось...

Тогда слова эти я безжалостно осмеял по молодой глупости, а припомнил о них лет тридцать спустя, когда с развалом Союза в пух и прах развалилось и моё школьно-атеистическое мировоззрение. Ничего оно уже не могло объяснить – ни социалистического крушения, ни открытого в те годы учеными Большого Вселенского Взрыва, ни возвратно-поступательного движения жизни, с ее взаимно сменяющимися периодами то относительной демократизации, то возвращающегося тоталитаризма, так напоминающими действия разжатия и сжатия.

Вот тогда-то я и пристрастился к теоретическому конструированию Мироздания; тогда-то и пришел к убеждению, что мир создается Творцом, разрушается, растворяется, исчезает после завершения заданной ему программы и затем возрождается вновь для выполнения задач более сложных; тогда-то, перебрав множество вариантов, обнаружил я триадную формулу развития Вселенной и с определенного этапа совпадающий с нею код жизни на Земле.


Пожалуй, вот это-то и есть моё главное достижение, и то, что я не подумал об этом, оказавшись под мутным, тяжким и удушающим валом захлестнувшей депрессии, в жестоких тисках разочарований, было моим непростительным недомыслием, моим отходом от новой, с таким трудом возникшей веры, моим ещё одним тяжким грехом. Из-за того, что я больше не мог писать ни стихов, ни прозы, ни набросков «ВЗОРа», я не мог преодолеть отвращения к чтению мудрых книжек, безвольно погрузился в мрачное, разъедающее душу уныние, а ведь мне, как я только-только начинал понимать это, надо было светло радоваться уникальной, может быть, лишь однажды дающейся возможности НИЧЕМ НЕ ОТВЛЕКАЕМОГО ОБЩЕНИЯ С БОГОМ. Теперь уже с охотой бродя по белоснежным кряжам загородного парка, я беспрепятственно, каждый день мог изливать Творцу свои горести и сомнения, просить у Него помощи и совета, мог, как книжку по листику, перебирать всю свою жизнь, посмотреть на неё с высоты давно уже не молодого возраста. И чем больше ходил я с этими заструившимися во мне раздумиями, тем яснее и спокойнее становилось внутри. Не пишутся стихи с обличительными статьями, не читаются учёные трактаты, – значит, так тому и надо, не в них сейчас дело. И «ВЗОР» застрял на месте, возможно, тоже не без смысла. Как-то не так я его начал. Не подготовил себя к этой предельно ответственной работе. Не дозрел до нее душой...

Самой великой моей немощью, как я сейчас вижу, было то, что, убедившись в существовании Бога теоретически, я в душевных своих глубинах всё ещё оставался язычником, атеистом, робко и слишком замедленно шёл к Творцу Мира, стеснялся лишний раз обращаться к Нему в минуты сомнений, осознания ошибок и падений. Особенно отбросили от веры годы остро осознанного сиротства, всё большее и большее погружение в угрюмую и отчаянную нетрезвую разгульность, полное отстранение от прежних сочинительских опытов, как никому не нужных, откуда-то появившаяся уверенность, что и открытый мною ВЗОР так же никому не будет нужен.

Мои зимние хождения по парку встряхнули меня, как встряхивает сильный ветер обросшее снегом дерево. Ему далеко ещё до весеннего цветения, но очищенными, голыми ветками своими оно уже ощущает, ловит солнечное тепло, проникающее сквозь прокалённую космическим морозом земную атмосферу. Тихо-тихо, незаметно-незаметно отходила душевная болезнь. Полегоньку созревали планы. Помаленьку приобщался я к новым делам.

Сначала дела эти касались только моего духовного просветления, моего внутреннего переустройства: ставил свечки Пресвятой Троице, Христу, Богородице, святым, просил прощение за мою тугую, полуязыческую, срывчатую веру, вымаливал позволения и сил продолжить и завершить написание «ВЗОРа», делился малыми своими деньгами с нищими, которые всё чаще и чаще стали попадаться на улицах, старался побольше  радовать знакомых и родных, сдерживал гнев свой, вошедшие в привычку брюзжания, осуждения, негодования, для которых, надо сказать, жизнь наша подбрасывала поводов предостаточно. Словом, дела мои с места стронулись, а уж потом дошли они и до главных моих забот.

В эти дни приснился давно уже оставивший мои почти уже избавившиеся от хмурости и нескончаемой тревоги ночи уплывающий от пристани пароход. Это был старый, двухпалубный колёсник из моего детства. Черно дымя высокими полосатыми трубами, он боком разворачивался по быстрине реки и удалялся в начавшую забываться проточную сумеречную даль... Проснулся я с чистой, уверенной мыслью: «Всё! Надо садиться писать. Хоть по строчке в день».

И тут же подумалось, что не следует метаться по наметившимся главам «ВЗОРа», пока ещё не совсем мною представляемым и продуманным; надо начинать с самого начала, с простого вступления, объясняющего предстоящее необычное повествование, а потом – по логике, развивающей тему, и когда черёд дойдёт до неизученного вопроса – неторопливо поизучать его, сколько потребуется, но вести и вести главу дальше, хоть по одному предложению, хоть по нескольку связанных слов.

Весь день я думал о том, что меня всего больше терзало в последние годы – о нужности-ненужности моего открытия, о написании книги о Великом Законе именно мною и о способности моей проделать эту сложную работу. Видно, кризис проходил, потому как стали появляться тропинки выхода из моей многолетней пустоты.

Да, – связывал я свои рассуждения, – не время сейчас, чтобы «ВЗОР» вызвал интерес у сограждан моих, измордованных и униженных бесчеловечным правлением воспитанников Лубянки, лишь чуточку подновлённых ленинских большевиков. Так ведь состояние подавленности и равнодушной беспомощности – не на века же вечные! Начнет страна выкарабкиваться из страшной своей пропасти, – и подавленность, равнодушие, погружённость только в свои личные проблемы и неудачи сменятся противоположными стремлениями, и тогда «ВЗОР», объясняющий непостигаемые разумом зигзаги нашего бытия, окажется к месту, привлечёт к себе внимание, и авось принесёт пользу. Верно ведь говорят, что если появится у пишущего хоть один-единственный читатель, значит трудился он не зря и назначение свое земное выполнил. Уж один-то читатель у «ВЗОРа», может, всё же появится. Стало быть, надо писать.
Основательно поколебались в тот день и великие сомнения относительно лично моей предназначенности писать о вещах наивысочайшего, метафизического плана. Где-то подспудно верилось, что придёт подлинный философ, откроет закон смены состояний, на который я натолкнулся совершенно случайно; рассмотрит его со всевозможных сторон и напишет о нём с безукоризненной профессиональной точностью и основательностью. Однако же теперь показался мне возможным и такой вариант: открытие состоится на много веков позднее или  вообще не состоится, и о ВЗОРе не будет знать ни один человек Земли. Значит, и с этой точки зрения книгу писать надо.
Подобным же манером отпали сомнения по поводу посильности предстоящей работы. Пусть как получится, так и получится. Ведь я не претендую ни  на  писательскую,  ни на философскую славу, не тщусь разбогатеть на «сенсационном открытии», не преследую ровно никакой цели, кроме одной-единственной – поделиться хоть с кем-нибудь истиной (хочется верить: истиной), которая мне открылась...
Вот опять же – мне. Почему именно мне – не богослову, не философу и не учёному? Может быть, и это не случайно, а для того, чтобы не было пристрастного, узко-мастеровитого взгляда на проблему и поменьше было занаученности и уверенности в непогрешимости открытия? Однако – если уж Вселенский Разум дал мне счастливую наводку на Общекосмический Закон, если, по мере слабых сил моих, помог понять механику его жизненного воплощения, если убедил меня в его всеохватности и всемогуществе, – что же мне может помешать поделиться всем этим с другими грешными, как и я, людьми? Стало быть, надо писать! И тут остается только одно препятствие. – Препятствие самое главное. Позволит ли мне это сделать Сам Творец...

Еще в те быстро умчавшиеся времена, когда счастливо подвигалось вперед философско-научное чтение,  я приметил, что многие древние авторы перед тем, как начать свои трактаты, особенно о Боге и Его творениях, первым делом обращались ко Всевышнему с покорнейшею просьбой разрешить поведать читателям о делах, скрытых сокровенной тайной. Так поступил Платон в прославленном «Тимее», обязав главного героя диалога перед рассуждениями о возникновении Космоса сказать о том, что «просто необходимо, если только мы не впали в совершенное помрачение, воззвать к богам и богиням и испросить у них, чтобы речи наши были угодны им, а вместе с тем удовлетворяли бы нас самих».
Так поступали авторы и более поздних столетий. И даже в тех случаях, когда в произведениях не шла речь о мирозданческих делах. Гоголь в год окончания «Мертвых душ» написал молитву, в которой просил Божественного благословения: «Да появится в настоящем году созрелый и полный плод!»  Михаил Булгаков, мучительно работая над «Мастером и Маргаритой», заканчивал каждый вариант романа обращением к Богу, чтобы дал Он ему сил, терпения и таланта довести до завершения главный его земной труд.
Что уж остаётся делать мне, сочинителю незрелому и запоздалому, взявшемуся за сей почти непосильный труд лишь после укрепившейся веры, что Вселенский Разум, видимо, не случайно дал мне возможность добраться до сердцевины Вселенского развития, осмыслить её хотя бы в самом общем и относительно простом виде, выявить формулу ВЗОРа1

1 Видимо, Богу было угодно, чтобы весь этот сложный процесс шёл во мне многоступенчато, с наказаниями меня за поспешные, часто незрелые проникновения в тайны Вечности.

и, может быть, позволит рассказать об этом не только давно уже ушедшим в бесконечный Космос дорогим моему сердцу отцу и ма-тери.
Трепетно, с глубоким почтением и великою надеждой заканчиваю я вступительную главу искренней молитвой:
Пресвятая Троица, Единосущный и Нераздельный Бог наш, Великий Разум Веселенной!
Прости меня, слабого и неразумного, за все грехи мои, вольные и невольные, вчерашние и сегодняшние, тяжёлые, как  сиротство, и легкие, как шалость ребёнка.
Дай мне малую толику сил Твоих забыть путаницу путей безверных, выйти к чистым водам Твоим, чтобы омыть грязь с безвольной моей души.
Позволь приобщиться к извечной Тайне Твоей, неохватной, как бесконечность, непредставимой, как вечная Твоя Жизнь, и непостижимой, как всемогущая Мысль Твоя.
Надели меня настойчивостью и разумением, чтобы в Бездне Знаний Твоих открылся мне хотя бы отблеск истинного смысла Космического развития и человеческого бытия.
Дай мне прозорливости и счастливых осенений – как можно полнее познать неожиданно приоткрытый Тобою Великий Закон Общекосмического Развития, осмыслить Его Формулу, понять воплощение Ее в Космическом Бытии и человеческую зависимость от Жизни Вселенной.
Дай согласия Твоего доступно рассказать во «ВЗОРе» о познаниях моих, мучительно давшихся мне в этот трагический и, однако, обновительный для России срок.
Сделай так, чтобы труд мой принес людям пользу; особенно же россиянам, современникам моим, истерзанным эпохой гордыни, безвериия и бездумья.
Сделай так, о Боже, Единосущный и Нераздельный, Пресвятая Троица наша, Великий и Вечный Вселенский Разум!

(Продолжение следует).

ВЗОР-5