Взор-1

ВЗОР

Книга первая

ДО ПОСЛЕДНЕГО ЧАСА

(Попытка анализа)

Один из выводов вполне правилен: если в устройстве мира проявляется порядок и красота, значит бог существует. Но не менее достоверен и другой вывод: если этот поря-док мог проистечь из всеобщих законов природы, значит вся природа необходимо есть результат действия высшей мудрости.

Иммануил  КАНТ.
«Всеобщая естественная история
и теория неба».

Когда пробьет последний час природы,
Состав частей разрушится земных;
Всё зримое опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них.

Федор ТЮТЧЕВ.
«Последний катаклизм»


I.  ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ  ПОЯСНЕНИЯ

Пока еще умом во мраке он блуждает,
Но истины лучом он будет озарен...
В. ГЁТЕ.
«Фауст»

Когда-нибудь, через неопределенно-смутную пелену лет, мне, возможно, и доведется поделиться с вами непредсказуемой, почти детективной, но, думается, в чем-то и поучительной историей возникновения ВЗОРа, – моего теперешнего взгляда на Вселенную, на бесконечное бытие Мироздания, на циклическую триадную сущность жизни1.

1 Речь идет о взгляде, сложившемся к 2002 году; уже через год он существенно изменится. – Автор. (В дальнейшем все сноски  – автора).

Познакомить вас с этой историей не мешало бы уже хотя бы потому, что она, как мне кажется, без какой бы то ни было назойливости убеждает в древнем, незаслуженно забытом опыте – истина складывается абсолютно из всех знаний, пусть даже и самых противоречивых, исключающих друг друга2.

2 Еще одно заблуждение тех лет.

То есть истинным бывает не какое-то одно воззрение, как совсем еще недавно утвер-ждали необоснованно самоуверенные марксисты-ленинцы, а истинно всякое суждение, к которому может прийти человек, но истинно неполно, частично, как не будет одна-единственная грань полно отражать сущность бесконечного многогранника.

Тешу себя надеждой, что когда-нибудь мы поговорим с вами и об этом, но теперь все мои заботы направлены на другое – как можно доходчивее и проще рассказать вам о моем странно-неожиданном открытии, о главном коде Мироздания, Великом Законе Общекосмического Развития, который с годами захватил меня целиком и вот, как видите, стал названием и этой книги и всего предполагаемого пятикнижия.

Наверно, я ничуть не преувеличу, если скажу, что самым первым моим слушателем, перед кем раскрыл я тогдашние, только еще начавшие складываться, космические представления, был отец мой, Алексей Андреич. Когда после очередной, по обыкновению затянувшейся разлуки приезжал я к своим минусинцам, когда заканчивалось продолжительное застолье, с непременными сибирскими пельменями, свежевыловленной и свежеиспеченной в громадном пироге енисейской рыбой, ну и, конечно, с бутылочкой-другой «белого» либо «красного», неизменно местного разлива, – отец пересаживался на раскладной диван, поудобней опирался левою рукой на его съемный, уже слегка потертый валик и после неизменного своего предисловия обращался ко мне с одним и тем же вопросом. – Вот и ладно, бляцкий нос, – поели, попили, приезд твой отметили. А теперь ты нам с мамкой вот чо расскажи – о Все-ленском Разуме. Куда ты в этом деле там у себя продвинулся...

Мать, Нина Антоновна, собирая со стола тарелки, всегда наседала на него за излюбленное словцо, которое, как с ним ни боролась, не могла изгнать из отцовской речи:
– И чо ты, Лёнь, и к делу, и не к делу, с этим своим носом!.. О таком  спрашиват, и опять за своё...
– Так а чо я такого сказал, – оправдывался отец и то-ропливо косил голубоватыми глазами на соседний диванный валик, чтобы я поскорей присаживался к нему да начинал рассказ и заодно спасал его от материных нападок.

С щемящим, полузабытым чувством устраивался я на краю нашего семейного клетчато-желтого дивана, и вот уж не ведаю, что понимал, а чего не понимал отец из длинного и, пожалуй, шибко путаного повествования о мифически далеких эпохах, когда не было ещё ровным счётом ничего – ни  времени, ни пространства, ни материи, а был только Великий Вселенский Разум, мыслящая, не занимающая никакого места энергия, которая была ничем и всем сразу и из которого позднее, после Большого Взрыва, постепенно, эон  за эоном, стала возникать, проявляться наша Вселенная, да и – уж если точно – не возникать, не проявляться, а создаваться по грандиозному замыслу вечного своего Творца.

Изредка, тихонько передвинув стул от стены к дивану, к нам подсаживалась мать; тяжело опустив руки на колени, покрытые до локтей тёмно-коричневым платьем, она молчаливо слушала странный мой рассказ; слушала, вздыхала и молчком уходила на кухню домывать посуду и додумывать непонятное превращение в нынешний видимый мир какого-то невидимого, живого и мыслящего Ничто. А отец с прежним настойчивым интересом следил за моим рассказом, почти никогда не перебивал и только в самом конце, когда у меня явно улетучивался пыл, спрашивал:

– Так, говоришь, у тебя  не на одну книжку мыслишек накопилось?
– Ну, вроде этого.
– Поди уж и пишешь?
– Пишу помаленьку.

К тому времени я и вправду начал записывать свои теоретические прикидки в тетрадки-дневники и даже напечатал на старенькой «Москве» несколько увесистых папок под общим названием «ВЗОР». Правда, если дневниковые записи я продолжал вести и вёл чуть ли не до последних пор, то работа над книгой, всякий раз начинаясь с подъёмом и внутренней радостью, постепенно иссякала и останавливалась, как часы с вышедшим заводом.

То мне казалось, что я слишком широко размахнулся и мне надо выбрать и развить лишь какую-то одну, от силы две-три главных мысли. То чувствовал необходимость разобраться с гораздо большими подробностями в том, как действует триадная смена состояний ВЗОРа  во всех эволюционных формациях, включая и те, когда не было еще человека. То я находил очень важным убедиться в том, что идея трехфазного развития так или иначе присутствует во всех известных космических учениях. То приходила мысль: а есть ли хотя бы намеки на триадность в современном естествознании – физике, химии, биологии? То  появлялось желание проверить действие открывшейся мне формулы на противоречивых событиях сегодняшнего безвременья. То, к ужасу своему, я обнаруживал в рукописи полное отсутствие философского обоснования смены состояний!..

Словом, покорпев над книгой какое-то время, я снова вынужден был надолго с нею расстаться: насколько позволял досуг и невеликие мои способности, изучал труды мудрых: «Книгу Дзиан», «Риг-Веду», «Бхагавад-Гиту»; «Тайную доктрину», буддизм, учения пифагорейцев, труды Платона, Библию, неоплатоников, Коран, Канта, Гегеля, Соловьева, концепцию материализма; современные основы естествознания. И когда приезжал к родным на очередную побывку и отец не без помощи известного «носа» спрашивал меня о продвижении книг про Вселенский Разум, то я уже говорил ему не прежнее бодрое «Пишу помаленьку», а нечто новое и уклончивое: пытаюсь, дескать. И не было тут никакого обмана: если я не добавлял страниц к лежащим в столе рукописям «ВЗОРа», то тему-то книги я продолжал разрабатывать и двигать вперёд, как двигает дело земледелец, старательно вспахивая под будущий хлеб принадлежащее ему поле.

Хуже пошёл «ВЗОР» после моего сентябрьского приезда в Минусинск. Мать написала, что отец «начал чудить: говорит, что до весны доживет вряд ли, и совсем плох стал – идёт из кухни и упадёт, есть ничего не хочет...» На этот раз я подгадал ко дню рождения, привёз в подарок отцу многоцветную заморскую рубашку и бутылку хорошего коньяка. За пельменями отец сидел в новой рубашке, выпил несколько рюмок пятизвёздного напитка, поел с охотой пельмешек и повеселел заметно:

– Ну, бляцкий нос! мы еще рыбёшки весной половим. А мать нам свеженький пирог испечёт. А, мать? Не слышишь ты меня, ли чо ли?

– Так, так! — уступчиво  отзывалась мать, уже как бы и не замечая ненавистного, болезненного, как слепнёвый укус, вновь сорвавшегося с языка «бляцкого носа».

Бодро занял отец свое место на диване и принялся слушать о Вселенском Разуме, однако прежней терпеливости в нём уже не оказалось; нет-нет да и отвлекали ноги:
– От бляцкий нос! Пухнут и пухнут, язви их. И гли-ка: ещё шибче посинели, а?

На этот раз, не без умысла, я побольше говорил о вечности человеческой души, о неистребимости её в бесконечных скитаниях по всё новым и новым Вселенным; и отец слушал почти с прежним любопытством, затаённо о чем-то думал; впрочем, болезнь снова напоминала о себе; он даже сказал, чтоб не слышала мать: – Если чо случится, сынок, ты уж приезжай. Смотри, обязательно... Не подведи...


Приехать пришлось весной: несколько дней весны отец ещё прожил на этом свете: неполную неделю марта... Закопали мы его в мёрзлую землю... Я только и прикоснулся перчаткой к его уже обросшему белесой щетиной подбородку, незадачливо пытаясь прикрыть беззубую пустоту рта... И всё... И с этих пор полусиротой стал не только я, но и мой «ВЗОР». Поначалу работа над ним двигалась небольшими шажками, а потом всё чаще и чаще приостанавливалась, оттеснялась на задворки будничными делами.

Как-кто приснилось мне, будто стою я на берегу какого-то незнакомого, овально-продолговатого озера и вдруг откуда-то слева слышу тревожный голос, почти крик:

– Спасайте мать!

Оглянувшись, я увидел отца; он стоял на пустынном песчаном выгнутом берегу и показывал рукою на правую сторону озера. Там, по пояс в воде, стояла мать, то и дело как-то странно и беспомощно падая на спину: поднимется над серой рябью и снова упадёт.

И вот пришло письмо из Минусинска. Я прочитал, и кровь отхлынула от сердца. Начиналось оно почти отцовскими словами: «Спаси меня, единственный мой сын. Таня сживает меня со света, пьёт день и ночь. Водит домой незнакомых. Я их выгоняю, а она на меня с кулаками... Недавно схоронила мужа своего Андрея. Так вот, как будто бы тронулась... Она меня убьёт, мать-то свою... Андрей, говорят, сгорел от спирта. Выпил на ночь и почернел. А ещё у нас Юрку посадили, сына Таниного. Что-то своровал с дружками. Вот такие у нас тут нехорошие дела...»

Дела, действительно, закрутились некуда хуже. Пришлось срочно ехать домой, разбираться, мирить мать с сестрой, а когда выяснилось, что никакого замирения не случилось – перевозить мать к себе, на Урал. Впрочем, и на этот раз спаситель я оказался никудышный. У матери разболелись ноги; обследования и лечения ничего не дали; и она стала проситься в родные места.

– Уж помру, так ближе к своим...


Надо сказать, что частная наша трагедия разворачивалась на фоне трагедии общероссийской. Когда жив был отец, мы, понятно, говорили с ним не об одном Вселенском Разуме; ругали и ельцинскую власть; однако всегда с верой и надеждой, что она, в конце концов, поборет остатки советских злодейств, повернётся лицом к народу и дела свои направит на улучшение его абсурдного, никчёмного и совершенно не нужного нынешним управленцам существования. Слава Богу, что отцу не довелось видеть резкого и мало тогда предсказуемого отхода и Ельцина, и его кремлёвской дружины от возрастающих из месяца в месяц тягот людских и забот. Всё хуже да хуже становилось вокруг. Ради плохо скрытых целей своих – Кремль развязал войну в Чечне. Ради шкурных выгод президентская «семья» и преданные ей олигархи, а точнее – покрываемые законами безнравственно-алчные ворюги, растащили между собой общенародную, общегосударственную, а поскольку так, то и ничью собственность, набили карманы и счета долларами и рублями (дело до того дошло, что нечем стало россиянам зарплаты платить!

Чтобы совсем не пропасть, ужесточило государство сборы всевозможных – и старых, и заново придуманных – налогов. Чтобы совсем не развалилась экономика, сдерживало обвальное падение рубля ежедневными многомиллионными вливаниями и без того не хватающих на хозяйственные дела денег. – И на этом все реформы заканчивались. И на этом все помыслы о жизни народной заглыхали. Давалась, правда, возможность ото всей разгневанной русской души материть власть (заново ввести цензуру по тому времени еще никто не догадался, а может быть, не осмеливался), да ведь от того, что выпускал паровоз лишний пар, никуда он с места не сдвигался, – так и стоял, вросши в рельсы заржавевшими колёсами.

И оттого-то она, жизнь наша, и становилась с каждым промелькнувшим днём всё более нищей, всё более униженной и всё более гнусной. Росли и росли цены. На всё. На хлеб, на мясо, на одежду, на бензин, на проездные билеты. Когда я ездил за матерью, мы с женой еще умудрились набрать денег без особой натяжки. Сейчас же, когда мать попросила отвезти её домой, влезли в крупные долги, и меня сразу же опустошила мысль: наверно, еду в родные места в последний раз; случись что с матерью – в Минусинск не вырваться.

Правда, позднее, мне еще удалось сколотить деньги, чтобы съездить к угасавшей матери и проститься с нею. Но уже хоронила ее Татьяна одна, без меня. А я... я, грешным делом, запил. Запил, сорвался, и то, что десять лет почти капли в рот не брал, – ничуточки не помогло. После ухода отца срыв мой длился где-то с полгода, и помаленьку-потихоньку стал я возвращаться к заброшенной работе. Но теперешняя тоска, теперешнее моё, уже полное, до скончания лет, сиротство вычеркнули из моей жизни ровно два года. Падение было настолько глубо-ким, что я дошел до самого края – до унылой уверенности, что никому моё вселенское открытие не нужно, а значит и маяться нечего; взять когда-нибудь развести во дворе у мусорных контейнеров костерок да и сжечь весь этот «ВЗОР»-вздор. Ведь и спрашивать-то больше некому о Вселенском Разуме... Чего уж...

Но вот штука какая – чем дальше забрасывал я теоретические свои причуды, тем отвратительнее спал по ночам. Крутился с боку на бок, метался по кровати, аж простыни рвались. И жена, просыпаясь, спрашивала: «Ты чего? Болит что-нибудь?» Значит, снова стонал в сумрачном забытьи...

Тогда-то и понавадился ко мне один и тот же надоедливый сон. Как будто хмурым, мглистым днём еду я на поезде или плыву на пароходе. И вот остановка. Бегу я  купить себе чего-то на перрон либо на пристань, тут же возвращаюсь, а поезд мой, пароход ли – уж гудит из тревожной затемнённой дали. И такая беспомощность накатывает, хоть реви.

Однажды, когда я с упавшим сердцем смотрел вслед постукивающему составу и почем зря ругал себя и весь белый свет, остановился на небольшом расстоянии от меня худой старик в клетчатой рубашке, простецком светлом костюме и яркой, допотопной соломенной шляпе. Остановился и говорит:
– Бери такси, Бориска. В Новосибирске нагонишь.

Это был отец. Уже несколько лет мы не виделись с ним, но почему-то я даже не поздоровался, не обнял его, не спросил ни о чем, а суматошно помчался в какой-то печальный людный переулок и стал договариваться о цене со странно молчащим толстым таксистом. Кажется, я уже садился в машину, когда видение рассеялось, и, проснувшись, я подумал, что навязчивый сон с опозданиями то на поезд, то на пароход вовсе не дурь никакая, не причуда болезненного сознания, а упрямое, всё чаще повторяющееся напоминание о каких-то моих уходящих возможностях. Жизнь уходит? Так ведь её ни на каком такси не нагонишь. Неправильный какой-то поступок совершил, и это отдаляет меня от выбранной когда-то цели? Но какая цель и какой поступок имеются в виду? И что это за цель такая, которую, по подсказке отца, могу я в какое-то время догнать, настичь, если начну двигаться к ней более энергично?

И тут проблеснула догадка. Когда я ехал поездом или плыл пароходом, то как бы выходило, что всё это время я работал над «ВЗОРом» и ехал да ехал помаленьку вперед – к заветному рубежу. Но забрасывал рукопись, забывал об открытии – и тут же получал чью-то настойчивую и добрую подсказку: в виде поезда или парохода, отправившегося к дальней моей остановке без меня.

Сны повторялись и повторялись, я нимало не задумывался над ними, и тогда пошло в ход более сильное средство. Приснился отец  (кроме него и присниться было некому, ведь это он при наших встречах с интересом выведывал, как продвинулся за минувшие годы «ВЗОР»); приснился и подсказал, что упущенное надо нагонять – «брать такси», то есть, другими словами, «браться» за книгу и вести, вести, вести ее от главы к главе. Уж кому, кому, а отцу-то там, в его нынешней вечности, вероятно известно, сколько времени отпущено мне на «ВЗОР» и уложусь я или нет в отведенные сроки. Так, стало быть, всё-таки смогу уложиться, если переберусь через накопившиеся завалы, мешающие писать, и хотя бы по нескольку часов в день буду браться за перо и бумагу?

В тот день, после долгого перерыва, сходил я в церковь, поставил свечку, попросил  у Всевышнего прощения за все мои тяжкие и многочисленные грехи, купил в церковной лавочке крохотную иконку «Неупиваемая чаша», ту, что помогает нашему брату избавиться от необоримой страсти к зелью. Небольшая была иконка, с мизинец высотой, а ведь отвела меня от пьяной беды! – и пить, и курить бросил в три дня. И помаленьку, помаленьку стал входить в оставленную, заброшенную тему. И пришёл к нынешнему убеждению, что в книге должна быть изложена только суть открытого мною Закона, без отклонения в более подробную детализацию, в более глубинное разъяснение практически неохватной живительной деятельности ВЗОРа.

Можно было  браться  за  работу. Но как говорят:  можно-то можно, да только осторожно. Двухлетняя разруха в творческом хозяйстве почти разучила писать. Моя творческая энергетика и до этого-то была не великого масштаба, а тут вообще скукожилась из-за  духовного кризиса, совпавшего с нашим, обще-российским. Дальше набросков плана дело не пошло. К рукописи я себя тянул, точно к эшафоту – всё во мне сопротивлялось и трепыхало; с великими мучениями написал я за неделю несколько начальных фраз и те зачеркнул, так как совершенно никакими оказались.

Надо было обманывать как-то очередное упадническое состояние. Когда лет двадцать назад я дал  себе зарок не знаться с зельем и куревом и стал придерживаться его, – скопившуюся болезненную гнусь как ветром растащило небывало радостное настроение: словно в детстве, жгуче сияло солнце, маслянисто блестела листва, непрошено и незнакомо-свежо рождались строчки стихов. На этот раз никакой радости я не почувствовал – ни стихи, ни проза не сочинялись. Да и то – тогда  мне было лет сорок, а теперь – под шестьдесят. Как не-заметно, беспомощно незаметно ускользнуло время! И что же там – впереди?

Я припомнил из «Фауста» как бы для меня написанное четверостишие:
...Кто танцует тут беспечно,
Кто веселью предаётся, –
Берегись! Ничто не вечно!
Час ударит, – нить порвётся...
Так вот, до этого самого разрыва мне надобно успеть невероятно многое: побороть депрессию, изложить в основных штрихах объёмную теорию ВЗОРа, еще раз сверить с жизнью кое-какие ее недавно мною продуманные части и, самое главное, разобраться с тем состоянием Вселенной, сведения о котором крохотными, еле приметными искорками рассыпаны в религиозных, философских и научных учениях. Имеется в виду то самое Ничто, которое вбирает в себя будущее всё и, по неизбежности, является Разумом Вселенной1.

1 Тогда я ещё и предположить не мог, что вся Истина в незем-ном, Божественном учении, изложенном в Библии.

Непостижимое создание человек! Часами рассказывал я отцу о Разумной Энергии Творца, практически ничего о Ней не зная. Но ведь из этого Ничего происходит весь зримый мир, и как можно было начинать книгу о непрестанной эволюции Вселенной без хотя бы приблизительного знания этого Ничего, по сути, только и являющегося вечной сущностью?

Так было со мной уже не раз: только подходил к неразрешимой проблеме, как в руки попадалась книга, которая словно ключом проблему эту открывала. Начал перечитывать одну из ранних работ Алексея Федоровича Лосева «Античный космос и современная наука», и меня, как с отцовской подсказкой в недавнем сне, осенила догадка: так ведь весь этот подробнейший анализ с первого взгляда бредовой какой-то «тетрактиды А» и есть рассмотрение позарез нужного мне состояния, в котором по диалетическим законам вызревают предпосылки будущего материального Космоса!2

2 Не мог я тогда представить, что ни по каким диалектическим законам Божественная сущность развиваться не может. Ошибся великий Лосев с великим Платоном.

Я принялся конспектировать лосевский трактат, поражаясь гениальным уловкам философа: в годины разнузданного социалистического атеизма написать и опубликовать исследование, недвусмысленно подтверждающее Божественное происхождение Вселенной, – это что-то в высшей степени не-объяснимое, сверхъестественное! Диалектика Платона – Лосева, к величайшему моему удивлению, легко согласовывалась с триадным ВЗОРом, и, скорее всего, эта радость растворила во мне вязкий депрессионный сгусток. К тому же, появилась мысль – подтвердить положения диалектики примерами из ранее рассмотренных мною учений (а они, примеры, действительно, в учениях стали легко, непринужденно обнаруживаться, как будто создатели мировоззренческих концепций  знали диалектические тайны как бесспорные, школьные аксиомы и строили свои взгляды на мир в строгом соответствии с этими основополагающими знаниями.

Год прошёл в кропотливой, изнурительной работе. Но, видимо, только она одна и спасла меня от невозможного, удушающего, губительного путинского режима. Наглой сапой восторжествовавший на несчастной Руси, он, как это и следовало ожидать, стал неуклонным продолжением ельцинской перезревше-советской деспотии; причем,  продолжением, еще более ухудшающим российскую жизнь, еще более ее опошляющим и еще более удаляющим от Бога1.

1 Как выяснилось, этот диктат не удалял людей от Бога, а приближал к Господу, вопреки всему. По закону: чем хуже, тем лучше.

После почти векового коммунистического  истязания христианских святынь народ наш только-только, робко и виновато, стал возвращаться в пустующую тишину случайно оставшихся храмов, болезненно пересиливая сомнения и вкоренившийся большевисткий атеизм, стал прикасаться зачерствевшею душой к святости потускневших Божественных икон, – как новая власть нанесла по только наметившемуся стремлению безжалостно-изуверский удар. Чтобы покрепче ухватиться за так легко подвернувшийся им-перский трон, чтобы побыстрее добраться до корыстных самодержавных целей, чтобы наперёд залить возможный будущий пожар недовольства и возмущения, путинский режим, уверовав в свою несокрушимую кэгэбэшную мощь, стал открыто опираться на те качества народного духа, от которых россияне отшатнулись было, потянувшись к забытому Христу.

Когда Виктора Астафьева, изумительно честного русского писателя, спрашивали на читательских встречах, как жить в наши беспощадно неприспособленные к жизни времена, он говорил с убеждением, болью и горьковатым укором: «Как жить? Как учил Христос. Всего хотя бы три-четыре его заповеди: не укради, не убий, не пожелай жены ближнего своего, трудись в поте лица своего... Чего ж вы не жили и не живете по этим вечным заповедям, граждане мои родные? Трудно жить правдою, да?  Большевики чуть поправили сии заповеди, переписали их на свой лад, поманили вас – блудом и дармовым хлебом! Вы и ринулись стадом за ними, а теперь вот виноватых ищете...»

Так вот, – только «граждане родные» что-то начали понимать смутным сердцем своим, только потянулись к заповедям Христовым, – как путинские необольшевики  вновь «поманили» их новым «блудом» и новым «дармовым хлебом», ещё не забывшимися «коммунистическими прелестями».

Поманили местью, возможностью мстить всем и вся, наказывать чужими руками, для себя совершенно безвредно. Кремлёвские неокоммуняки создали условия отомстить чеченцам за неудачи первой ельцинской войны, за их неистребимую гордость, за нежелание жить в составе жестокой красной России – бросили на Северный Кавказ всю мощь пусть и проржавелой насквозь, но всё-таки самой многочисленной в Европе армии.

Поманили преследованиями неугодных путинскому трону олигархов – открыли отдушину выхлестнуть набухшую  в народе месть на весь класс рыночников, неправых и правых, вороватых и удивительно по нашим временам честных, всех, кто предпринимательством своим причастился к разрушению уравнительной советской «благодати». Каверзно гнобя, а нередко и физически убирая неподдающихся подкупу и устрашению журна-листов, – позволили плюнуть в лицо «писакам», дотошно пытающимся выявить в действиях сильных мира сего начавшую укрепляться безнравственную мораль, несогласующуюся с извечной русской правдой и якобы опротивевшую народу.

Поставив в безропотный солдафонский строй мэров, губернаторов, депутатов и хозяев пока еще не разорившихся денежных компаний, – безмерно порадовали и люд  наш российский: «Вот так-то! И этим ворюгам врезали по сопатке!» 

Участившимися военными учениями на земле и на море и критикой «расширяющегося на восток» НАТО, осуждением «агрессивной политики» США и запретом торговать в российских пределах «ножками Буша» – разрешили, как раньше вслух, выразить гнев свой неиссякаемый врагам нашим извечным, богатеям-капиталистам...

Поманили путинцы уже начавшей забываться «заботой партии и правительства о повышении благосостояния народа». Уже несколько раз, рублей по сто-двести, набавляли совсем занищавшим пенсионерам; процентов на двадцать повысили зарплаты кое-кому из наиболее приближенных к властным легионам бюджетникам; крепко пообещали обогатить генералов и офицеров дослужившей до ремков армии. Правда, пока обещали облагодетельствовать сих «граждан родных», цены на продукты и на товары, оплата всевозможных услуг выросли, вздурили чуть ли не вдвое, концы с концами у подавляющего большинства россиян разошлись еще дальше; но ведь, самое главное, после многолетнего рабского отвыкания от денег, всё-таки первые «заботливые шаги» президент сделал, почти везде зарплаты стали выдавать, пусть и с некоторым запозданием и некоторой недоплатой великих прежних долгов; а значит, всё-таки появилась надежда, что в недалёком будущем снова заживем, засуществуем, хотя бы как при Брежневе, как при «застойном» его безвременьи...

Поманили путинцы давно уже канувшей в Лету «стабилизацией». Эта борьба, этот мордобой, эти заказные убийства, эти пиарно-безнравственные выборы, эта крикливая критика и ельцинской «семьи», и молодого самодержца, и депутатов, и обнаглевших олигархов!  Ведь все это давно уже осточертело. Включишь телевизор – и с готовностью поджидает тебя новый многошумный скандал. А сейчас то ли дело! – вязкая болотная тишина: по одному каналу – детектив, по другому – спорт, по третьему – «Как стать миллионером», по четвёртому – спле-тни...  Сиди, отдыхай, дремли помаленьку...

И ещё об одном путинском «манке» помянуть надо недо-брым словом. Поманили рабскую нашу чернь ущемлённой было радостью выразить «отцу родному» (ведь молоденек ещё, а уж всем нам и отец!), выплеснуть ему от всего сердца неудер-жимую и восторженную любовь  свою, недовыплеснутую за так быстро промелькнувшие советские годы. Ведь, если по правде, раньше-то по-настоящему и боготворить некого было – то пьяница, то развалина, то невежда, а теперь: и молод, и непьющ, и говорит без бумажки, и с высоких гор на лыжах скатывается, ни разу не споткнувшись...

И никому дела не было до того, что путинское заманивание, приманивание народа осуществлялось, как и жизнь сама на-родная, в кричащем несогласии с Христовыми заповедями, к которым потянулся было российский люд, да которые кэгэбэ-шной «хитростью» от душ их непрозревших с легкостью отда-лили. Скажите, напоминает ли хоть чуточку святой завет «Не убий» – наглое и безжалостное развязывание чеченской войны, вся глубинная суть которой, без ветвящихся от нее побочных интересов, сводится к укреплению сначала ельцинской, а сейчас и путинской власти, к насильственному удерживанию маленького народа в составе по-прежнему имперской России, одно имя которой вызывает у большинства чеченцев (и не только, понятно, у них) неистребимую ненависть, какая бывает к чужеземцам-поработителям.

Или осенено ли хоть немного священной заповедью «Не укради» самодурно-диктаторское изгнание олигархов Гусинского и Березовского большей частью за то, что они откровенно отказались делиться с ненасытной президентской элитой личной коммерческой прибылью, то бишь не согласились с тем, что Кремль понавадился регулярно их обкрадывать, а вернее – обграбастывать? Я уж не говорю, что эти бедные миллионеры и сами народ наш обграбастывали почём зря...

Или, скажем, есть ли хоть намёк на чистую заповедь «Не сотвори себе кумира» в том  молчаливом довольстве, с которым путинцы (да и сам Путин) восприняли массовое возрож-дение культа вёрткого функционера, только успевшего сесть в президентское кресло?..

Может, я тут несколько и сгустил краски: мол, никому до лихо свершившегося не было никакого дела. Смелые и умные протестующие голоса поначалу раздавались, звучали, негодовали, но были они подобны гласу вопиющего в пустыне; за год-два в разворачивающейся и крепнущей полицейщине, в воз-вращающемся страхе, в трясине болезненного равнодушия заглохли и они, немногие честные голоса, и зловонной тиной затянуло всё вокруг... И в этой невыносимой грязищи нечем, совершенно нечем стало дышать...1

1 Моё яростное неприятие нагрянувшего на Россию режима лишь потом постепенно будет заменяться православным пониманием, что всякая власть от Бога: хорошая – в радость, плохая – в постижение грехов своих и чужих.

(Продолжение следует).