Луговской Владимир

"Итак, начинается песня о ветре,
О ветре, обутом в солдатские гетры,
О гетрах, идущих дорогой войны,
О войнах, которым стихи не нужны.
(В.Луговской)

Из биографии: Владимир Александрович Луговской родился  1 июля) 1901 в  Москве — умер 5 июня 1957, Ялта, похоронен в Москве — русский советский поэт, переводчик.

Родился в Москве, в семье  учителя, преподававшего русскую литературу в гимназии. Отец был широко образованным человеком, историком и археологом, знатоком живописи, скульптуры и архитектуры. Мать прекрасно пела.

В 1918 г. досрочно окончил 1-ю московскую гимназию, поступил в Московский университет, но вскоре уехал на Западный фронт, где служил в полевом госпитале.
 После возвращения с фронта работал в угрозыске,служил в Управлении внутренними делами Кремля и в военной школе ВЦИК.

Впервые печататься Луговской начал в 1924 г.  Был членом группы конструктивистов (Сельвинский, Инбер, Квятковский, Багрицкий и др.)

Одно из самых известных его стихотворений — «Итак, начинается песня о ветре…»

Луговской известен также  как талантливый переводчик.

«Увидев Луговского, мы сразу были покорены. …Высокая и стройная фигура, широкие плечи, густые, гладко зачёсанные назад, блестящие волосы, просторный пиджак, показавшийся нам неслыханно элегантным, узкие бриджи, пёстрые спортивные чулки», — вспоминали о нём современники.

«Луговской — скорее мечтатель с горестной судьбой, нежели воин».   (Анна Ахматова).
Отсюда и ранимость, и беззащитность души, которые резко контрастировали с его внешним несгибаемым обликом.

Дочь поэта, искусствовед Людмила Голубкина говорила с горечью:
«Мои дети и внуки равнодушны к его поэзии и к его памяти… " Коллекцию сабель, которую он собирал с любовью, распродали.

Его нет уже более 60 лет. Имя его основательно забыто. Ушли и те, кто любили его, кто ценили и кто учился на его творчестве.

Луговской  очень любил Крым, особенно Ялту, каждый Новый год встречал здесь в доме творчества.

А еще Луговской после войны однажды придумал праздник — День поэзии. Позже День поэзии пошёл  по всему миру.

Поэт нередко говорил, что его сердце принадлежит  чудному городу - Ялта!

И когда он умер, жена сделала так. Купила два ящика коньяку. С одним ящиком она явилась в мертвецкую и уговорила сторожа позволить ей вырезать у мужа сердце.
Другой ящик пошел в уплату крановщику. С его помощью была сдвинута в любимом поэтом месте Ялты скала. Жена положила под нее капсулу с сердцем мужа. Потом скалу аккуратно опустили на место.
 
А самого поэта с честью похоронили на Новодевичьем. А здесь так и осталась скала с сердцем поэта.

К памятному месту прикрепили круглый бронзовый барельеф с изображением Луговского.

Охотники за цветным металлом сорвали барельеф. На старой скале остались только следы от крепёжных винтов, а в её глубине по-прежнему спрятано сердце поэта...

"Он был добр. Он был расположен к простым людям и простодушным зверям. Из этой доброты и родилась его поэзия», — так вспоминал о нем  Паустовский.

Луговской надломился в конце тридцатых — ещё перед войной. Он нигде и никогда не упивался жестокостью революции. Внутренний хаос России, с которым никакая революция не справилась, был одной из главных его лирических тем и причиной его катастрофы.

Луговской никогда не был довольным, в очень малой степени — благополучным, и он не отходит от себя, а как раз приходит к себе — нервному, гордому, вечно ощущающему изгойство и обречённость.

Когда сестра Луговского, Татьяна, жаловалась Ахматовой на его пьянство — Ахматова отрезала: «Он — поэт. У поэта бывают падения, потому что без падений не бывает взлётов».

Во второй половине сороковых он спивался, преподавал в Литинституте, вылетел оттуда во времена борьбы с космополитизмом.

Умер он в Ялте, где провёл почти все последние годы. В 1957-58 годах случились четыре писательские смерти: Шварц, Луговской, Заболоцкий, Зощенко, чуть поздней, в 1960-м, умер Пастернак. Думаю, причина была общая — и вовсе не счастье свободы, которого они, все пятеро, не вынесли; скорей наоборот — их добило чувство, что оттепель сворачивается и все возвращается.

Человек умирает не тогда, когда его жизнь безысходна и на глазах деградирует  — а тогда, когда его на секунду поманят чистым воздухом и тут же захлопнут дверь...

Владимир Луговской:

Декабрьские ветра,
не плачьте, не пророчьте.
Я слышал целый день
холодный тонкий свист.
Я снова нёс письмо,
и снова в двери почты,
Как маленький зверёк,
вошёл засохший лист.

Несут остатки пальм
из городского сада,
Идёт прибой волны –
тяжёлый, плотный гром...
Летучий листопад,
осенняя прохлада,
Окурки папирос
на гравии сыром.

Зачем ты шёл за мной,
засохший лист кленовый,
Коробясь и шурша,
переползал порог?
Тобой ли суждено,
чтоб я припомнил снова
Ту, что забыть хотел
и позабыть не смог?..

Декабрьские ветра,
не плачьте, не пророчьте.
Я слышал целый день
холодный тонкий свист.
Я снова нёс письмо,
и снова в двери почты,
Как маленький зверёк,
вошёл засохший лист.

Несут остатки пальм
из городского сада,
Идёт прибой волны –
тяжёлый, плотный гром...
Летучий листопад,
осенняя прохлада,
Окурки папирос
на гравии сыром.

Зачем ты шёл за мной,
засохший лист кленовый,
Коробясь и шурша,
переползал порог?
Тобой ли суждено,
чтоб я припомнил снова
Ту, что забыть хотел
и позабыть не смог?..

МЕДВЕДЬ
Девочке медведя подарили.
Он уселся, плюшевый, большой,
Чуть покрытый магазинной пылью,
Важный зверь
с полночною душой.

Девочка с медведем говорила,
Отвела для гостя новый стул,
В десять
спать с собою уложила,
А в одиннадцать
весь дом заснул.

Но в двенадцать,
видя свет фонарный,
Зверь пошел по лезвию луча,
Очень тихий, очень благодарный,
Ножками тупыми топоча.

Сосны зверю поклонились сами,
Все ущелье начало гудеть,
Поводя стеклянными глазами,
В горы шел коричневый медведь.

И тогда ему промолвил слово
Облетевший многодумный бук:
— Доброй полночи, медведь! Здорово!
Ты куда идешь-шагаешь, друг?

— Я шагаю ночью на веселье,
Что идет у медведей в горах,
Новый год справляет новоселье.
Чатырдаг в снегу и облаках.

— Не ходи,
тебя руками сшили
Из людских одежд людской иглой,
Медведей охотники убили,
Возвращайся, маленький, домой.

Кто твою хозяйку приголубит?
Мать встречает где-то Новый год,
Домработница танцует в клубе,
А отца — собака не найдет.

Ты лежи, медведь, лежи в постели,
Лапами не двигай до зари
И, щеки касаясь еле-еле,
Сказки медвежачьи говори.

Путь далек, а снег глубок и вязок,
Сны прижались к ставням и дверям,
Потому что без полночных сказок
Нет житья ни людям, ни зверям.

* * *
Дверь резную я увидел
в переулке ветровом.
Месяц падал круглой птицей
на булыжник мостовой.

К порыжелому железу
я прижался головой,
К порыжелому железу
этой двери непростой:

Жизнь опять меня манила
теплым маленьким огнем,
Что горит, не угасая,
у четвертого окна.

Это только номер дома —
заповедная страна,
Только лунный переулок —
голубая глубина.

И опять зажгли высоко
слюдяной спокойный свет.
Полосатые обои
я увидел, как всегда.

Чем же ты была счастлива?
Чем же ты была горда?
Даже свет твой сохранили
невозвратные года.

Скобяные мастерские
гулко звякнули в ответ.
Я стоял и долго слушал,
что гудели примуса.

В темноте струна жужжала,
как железная оса.
Я стоял и долго слушал
прошлой жизни голоса.

(Отрывки):

Мальчики заводят на горе
Древние мальчишеские игры.
В лебеде, в полынном серебре
Блещут зноем маленькие икры.

От заката, моря и весны
Золотой туман ползет по склонам.
Опустись, туман, приляг, усни
На холме широком и зеленом.
...........................
Мальчики играют в легкой мгле.
Сотни тысяч лет они играют.
Умирают царства на земле —
Детство никогда не умирает.

* * *
Над необъятной Русью
С озерами на дне
Загоготали гуси
В зеленой вышине.

Заря огнем холодным
Позолотила их.
Летят они свободно,
Как старый русский стих...

* * *
Сегодня не будет поверки,
Горнист не играет поход.
Курсанты танцуют венгерку,-
Идет девятнадцатый год.

В большом беломраморном зале
Коптилки на сцене горят,
Валторны о дальнем привале,
О первой любви говорят.

На хорах просторно и пусто,
Лишь тени качают крылом,
Столетние царские люстры
Холодным звенят хрусталем...