Стокгольмский синдром

1.

Да, это были мы. Уже двадцать или больше лет это были мы. Мне было сорок, и я до сих пор не знал, чем я был на самом деле. Ей, как она говорила, всегда было восемнадцать, и она была всем.
Наверное, мы были созданы друг для друга, потому что объяснить то, что у нас было, как-то иначе не кажется мне возможным. А понять это и всё, что за этим последует, было ещё сложнее. И я всё ещё не знаю, понял ли я тебя.
Мы ведь с самого начала были в каком-то смысле необъяснимы. Всё говорило, что мы несовместимы, но нам это не мешало. Тогда я не мог этого понять, но теперь я вижу, что мы всё время были счастливы.
И брак у нас был такой же. Я до сих пор не могу понять, как и почему ты согласилась за меня выйти. Про себя-то я всё давно знал и чувствовал, что это случится. Может быть, я даже это придумал, потому что был тогда чем-то средним между писателем и массажистом. Но ты. Ты всегда была для меня полной наслаждения загадкой, пахнущей мандарином и базиликом. И насколько ты была для меня загадкой, настолько, если не больше, для всех остальных ты была утешением. Поэтому я никогда даже не думал о том, чтобы изменять тебе. Да и вообще изменять. Для меня это всегда было чем-то чуждым. Для тебя, я думаю, тоже. Я каждый день видел это в твоих неповторимых глазах. Мне кажется, в твоём взгляде была вся возможная любовь к миру. Неужели ты не увидела?

2.

У тебя была подруга, о которой я ничего не знал. Ты только сказала мне как-то, что в школе у неё была серебряная медаль. Несколько месяцев у неё жутко болела спина, но она не теряла прекрасного расположения духа и довольно часто звала нас в гости. Так мы оказались там.
Она жила в роскошном трёхэтажном доме из красного кирпича, расположенном в самом начале улицы в десяти-пятнадцати километрах от города. Когда мы приехали, был уже вечер и гости сидели групами на траве, говорили и пили свои коктейли. Откуда-то издалека доносился лёгкий запах костра. Мне захотелось улыбаться, потому что это было как в детстве, когда я уезжал за сотни километров от города и тебя не было рядом. Я взял тебя за руку и впервые узнал это чувство, когда всё так, как ты себе представлял, как ты всегда этого хотел. Как будто вся твоя жизнь шла к этому моменту, готовила тебя к нему, подбрасывая в голову то, что ты уже тысячи раз вспоминал и забывал. Мы стояли там всего пять минут, а я снова успел прожить ещё одну жизнь.
Затем мы поднялись в дом и пошли к Марте. Она царственно лежала на большой высокой кровати. Когда мы вошли, она ехидно улыбнулась и, когда обнимала, потрепала по голове сначала тебя, а потом меня.
Мы разложили вещи в моей любимой комнате у лестницы и пошли во двор. И вся эта картина, повторенная ещё раз, со всеми этими людьми, шумом, запахами, наверное была самым светлым, что тогда случилось. Потому что дальше нас всех поглотила тьма.

3.

Я помню, как постепенно все начали суетиться, потому что кто-то услышал крик. Оказалось, что у Марты случился приступ, и мы все решили пойти к ней, потому что никто бы не смог не пойти: кто-то выпил больше, кто-то меньше, и все расчувствовались. Я выпил ровно столько, чтобы расслабиться, но держать всё под контролем.
Как выяснилось, у неё защемило позвонок, когда она поворачивалась, и теперь она почти не могла двигаться. Я подошёл к ней. Тут всё и началось.
Я знал, что нужно было делать, и начал как можно скорее. Быть может, на меня так подействовало вино, но то, что произошло между мной и Мартой, не было просто массажем. Для меня это было подобно прыжку в воду с высокого пирса, и каждое движение погружало меня всё глубже. Я не знаю, как это выглядело со стороны. Наверное, это было немного страшно.
Я закончил, посмотрел на тебя и ужаснулся. Моё сердце замерло в пустоте, повисело и превратилось в миллионы частиц, разлетевшихся по всему телу и пронзивших меня. Я задрожал всем телом. То, что было тогда в твоём взгляде, до сих пор разрывает меня на части.
Это заметили только мы. Марта стала чувствовать себя лучше, и все облегчённо вздохнули. Но не я. Я настолько погрузился в тебя, что моя жизнь остановилась.
Тем временем Марта принесла мне шляпу в знак благодарности. Вообще говоря, шляпы мне совсем не идут, но эта была сделана как будто для меня. Она сказала, что, если я в этой шляпе, меня все будут слушаться, что бы я ни сказал. Я рассеянно поблагодарил её и полетел к тебе.
Все вернулись на улицу, а ты вышла в окно между этажами и уселась на крыше гаража, свесив ноги. Я попытался заговорить с тобой и объяснить, что это было. Ты сказала, что всё понимаешь, и обняла меня. Для меня это было совершенно особенное объятие. Долгое и полное мира, прощения и тёплых слёз радости. Я мечтал о таком всю жизнь. Я спросил, чувствуешь ли ты то же самое. Ты сказала, что чувствуешь. И я поверил тебе.
Мы пошли веселиться. Не сказал бы, что я это умею, но тогда я смог услышать себя и отдаться этому чувству. Ничего, что выходило бы за рамки дозволеного или было для кого-то опасно, я не сделал, но крышу мне сорвало. Я вдруг понял всё, что случилось. Наконец-то меня все будут слушаться. Впервые в жизни. Я столько раз хотел всем помочь, хотел, чтобы всем было легче. Но они никогда не слушали, и всё было только хуже. А теперь всё было в моих руках. После стольких лет. Это было подобно полёту.

4.

Теперь я жил так. С тем, что я испытывал теперь, можно сравнить только то лето, когда началась наша с тобой общая жизнь. Такой лёгкости, такого счастья и такого ощущения всемогущества у меня не было больше никогда.
Но я чувствовал, что что-то меняется, я видел это и не мог ни понять, ни объяснить. Мы пытались поговорить об этом, но ты каждый раз убеждала меня в том, что всё по-прежнему. И мы жили дальше. Я не давил на тебя, потому что верил тебе и надеялся, что ты всё понимаешь и знаешь, что делать. Да и разве я умею давить? А шляпа. Из-за всего, что между нами происходило, я совсем позабыл о ней. А если бы и помнил, то никогда не использовал бы её против тебя. Я раньше думал, что так было бы честно. Но теперь мне кажется, что дело совсем не в этом. Гораздо важнее то, что так это и должно быть. Всегда.

5.

Так прошла осень и почти закончилась зима. И я помню, что тогда, вместе с приходом чего-то нового, с этой весенней надеждой, которая всегда меня оживляла, я чувствовал, что вокруг становилось всё темнее.
В один из тех дней я сидел на берегу реки и говорил со своим давним другом. Мы снова были у Марты, которая давно хотела  с ним познакомиться и была рада, что это наконец случилось. Лёд потихоньку таял, от него отражалось солнце. И вдруг мы заметили, что по этому льду бежит пятилетний ребёнок. Я взял шляпу, и мы побежали к нему.
Прибежав к замерзшей воде, мы стали кричать. Но он нас не слышал. Совершенно никакой реакции. Даже шляпа не помогла. Тогда мы решили разделиться: друг шёл по береговой линии, а я пошёл за ребёнком. К счастью, всё кончилось хорошо: играя, мы вернулись к берегу. Появилась его мать и, сказав, что уже обошла весь берег, и поблагодарив нас, забрала его.
Я вернулся домой с чувством, что завтра всё будет хуже.

6

Я был прав. Но тогда я ещё не знал, насколько хуже всё будет.
На следующее утро везде только и говорили, что об эвакуации. Говорили, что ночью какая-то огромная группа преступников, больше похожая на частную армию, начала захватывать город и преуспела, потому что многие спали. Мы проснулись довольно рано, но её, видимо, объявили ещё раньше. Так что нам ничего не оставалось, кроме как быстро собраться, взять наши машины и держаться вместе.
Мы договорились ехать друг за другом, быстро, но осторожно. Я услышал по радио, что в городе и на две сотни километров за ним расставили блокпосты, так что перед каждым из них мы решили останавливаться и проводить разведку. Перед первым таким постом мы пошли всё осматривать с тем самым моим другом, который был со мной на речке. Мы узнали, что они хорошо оснащены, что там, помимо людей с автоматами у шлагбаума, чуть выше сидят снайперы, так что думать, как можно безопасно пройти через это, пришлось довольно долго.
В конце концов мы увидели, что можно потихоньку пройти сбоку, пока будут проверять документы у тех, кто едет через блокпост. Так мы и стали действовать. Я надел шляпу и рассказал всем наш план.
Теперь мы с тобой сидели в разных машинах и медленно продвигались вперёд. Ох, любовь моя, если бы мы сидели в одной. Пока мы так пробирались, каждый из нас увидел, что машины, в которых больше двух человек, не пропускали. По ним просто стреляли. Так что, как мы все верно почувствовали в первую секунду, можно было только бежать.
Перед вторым блокпостом я пошёл осматривать всё один. Я уже собирался возвращаться, как вдруг услышал визг шин. За ним последовали крики и стрельба. Я взял бинокль. Это была одна из наших машин. Я ринулся вперёд и закричал, как никогда не умел, чтобы она остановилась, развернулась и полетела в другую сторону, чтобы хоть как-то скрыться, убежать, успеть. Но мой крик, видимо, смешался с шумом военных. Я посмотрел ещё раз и увидел, что ты была за рулём.
Наверное, дальше был сон. Я помню одинокий звук выстрела и медленно летящую пулю. Потом разбитое стекло, рёв мотора, смешанный со звоном в ушах, столкновение и снова выстрелы. А в конце - остановившееся время. Да. Так оно и было. Этот звон в ушах преследует меня до сих пор.
В тот же момент меня как раз схватил друг, и мы стали выбираться оттуда. Я не помню, как нам это удалось. Наверное, это было чудо.

7.

Я очень долго приходил в себя после всего этого. И до сих пор не пришёл. Я не мог понять, как такое могло случиться. И всё ещё не могу.
Как мне потом рассказали, ты, видимо, поняла, что можно проехать, двинулась, но в какой-то момент резко нажала на педаль. И шум тебя выдал.
Я до сих пор виню во всём себя. Ведь я тебя знал, хоть ты и была загадкой. А себя. Себя я до сих пор не знаю. И теперь, может быть, ещё больше. Я знаю, что ты хотела им помочь. Так же, как я сам этого хотел. Поэтому я тебя ни в чём не виню. Это я виноват перед тобой. Ты ведь всегда хотела как лучше. И я люблю тебя за это. За то, что ты так могла. За то, что ты была смелой. За то, что ты была.
И теперь я с ужасом думаю о том, что, если бы я тогда, на массаже, повёл себя иначе, всего этого могло бы не быть.