Полицейская женщина подходит к девушке:
- Вы- Мэри Пикфорд?
Девушка (горестно):
- Да!
Полицейская (сурово, но вежливо):
- Ни с места! Мне дан приказ вас задержать за воровство и взлом квартиры!На месте нужно вам стоять!
Девушка (обреченно вздыхает ):
- Стою на месте без движения спокойно и не шелохнусь, аресту не сопротивляясь, беспрекословно подчинюсь.
Женщина- коп:
- Я- лейтенант София Бикман! Сведите руки за спиной! Теперь моя вы арестантка, а я полиции конвой! У вас конечно же есть право вообще не говорить- молчать, наймете вы и адвоката- в суде вас будет защищать, а если нет на него денег госадвокат вас защитит и если суд не установит вину- он вас освободит. Надеюсь, думаю - понятно я разъяснила вам права?
А Мэри кротко улыбнулась ответив тихо копу:
-Да.
И вежливо, политкорректно была задержана она,
Ведь сдаться без сопротивленья Мэри решенье приняла,
В наручниках ее запястья и коп за локоток ведет,
А Мэри глядя вниз на землю с глубокой горечью вздохнет,
Сейчас она в машину сядет,- захлопнется за нею дверь,
Она с печалью вдаль посмотрит,- куда уж деться ей теперь?
Зачем она во все ввязалась? Ее ждет суд, потом- тюрьма,
И адвокат ей не поможет- не будет освобождена,
В тюрьме девуля вести будет себя примерно, хорошо,
Тогда условно и досрочно она и выйдет из нее!
Полицейская:
-Мари Фернандес?
Мари:
-Да-конечно!
Женщина-коп (властно):
-Приказано вас задержать- за ограбление, нападение!
Руки за голову! Стоять! Спокойно стойте у машины, а я сейчас
вас обыщу, сведя вам руки за спиною наручниками закую!
Меня зовут Анжела Сэвадж и я полиции майор- сейчас у нас с вами,
Фернандес будет серьезный разговор!
Мари (глядит зло на копа и чеканит):
-Я вам вообще без адвоката и слова больше не скажу!
Анжела Сэвадж:
-Имеете на это право- я вас в участок повезу!
Мэри Фернандес (говорит с раздражением):
-Без рук!Меня вы не хватайте!В машину сяду я сама!
Сдалась я не сопротивляясь! К тому ж- сковали вы меня!
Анжела Сэвадж:
- Я вас вообще не буду трогать! Мне это вовсе ни к чему!
Сейчас вы сядете в машину- я вас в участок повезу!
Затянуты запястья туго,
Ремнем пристегнута сидит,
И глядя злобно в спину копа
Она молчание хранит
Как в США проходят задержания преступников?
© Copyright: Сергей Сырчин, 2021
Свидетельство о публикации №121060400319
Свидетельство о публикации №121060400319
Рецензии
Монологи арестованных.
Монолог Мэри Пикфорд
Стою, как она сказала: «Ни с места».
Странно, как быстро одно «Да» может перевернуть жизнь.
Ещё минуту назад я просто шла по улице,
а теперь — «арестантка», «подозреваемая во взломе и воровстве».
София Бикман… запомню это имя.
Говорит сурово, но без крика.
Вежливо, по закону, как в кино:
«У вас есть право молчать… адвокат… если нет денег… вам предоставят…»
Я слушаю — и всё будто не про меня.
Какой‑то текст, который она уже сотни раз повторяла другим.
«Понятно ли вам ваши права?»
Понятно ли мне, что моя жизнь сейчас остановилась
и дальше уже не я решаю, куда идти?
Я улыбаюсь. Кротко, глупо, по‑привычке.
Кажется, эта улыбка прилипла к лицу ещё в то время,
когда я верила, что если быть вежливой и тихой,
то беда как‑нибудь пройдёт мимо.
Она не прошла.
Холод металла на запястьях —
ощущение, которое не спутаешь ни с чем.
Теперь мои руки принадлежат не мне:
сведены за спиной, зафиксированы,
каждое движение — через разрешение конвоя.
Я иду, глядя вниз,
на тротуар, на асфальт, на чужие ботинки.
В груди — пустота и тяжесть одновременно.
Зачем я во всё это влезла?
На каком шаге можно было повернуть не туда?
Сейчас я сяду в эту машину,
за мной захлопнется дверь,
и мир сузится до узкого пространства салона,
до взгляда в спинку сиденья,
до мыслей, от которых никуда не уйти.
Они говорят: «Если суд не установит вину — вас освободят».
Но я знаю правду.
Я знаю, что делала.
Знаю, что не случайность, не ошибка,
что не в первый раз переступила через закон.
Меня ждёт суд.
Потом, скорее всего, тюрьма.
Адвокат будет говорить за меня,
торговаться сроками, формулировками,
рассказывать про трудное детство, обстоятельства, «сбилась с пути».
Но внутри‑то я знаю:
путь я выбрала сама.
Говорят, в тюрьме можно «исправиться»,
вести себя хорошо,
получить условно-досрочное, выйти раньше.
Наверное, я буду стараться быть «примерной заключённой».
А что мне ещё остаётся?
Я не кричу, не рвусь, не дерусь.
Сдаюсь спокойно, без сопротивления.
Не потому что не умею сопротивляться,
а потому что понимаю:
сейчас это уже не драка на жизни и смерти,
это расплата.
Полицейская держит меня за локоть,
контролирует каждый шаг.
А я иду и думаю:
когда всё это началось?
С первой мелкой кражи?
С первой лжи?
С первого «прокатит, никто не узнает»?
Сейчас — узнали.
И если когда‑нибудь я снова выйду на улицу без наручников,
самым трудным будет не просто выйти на свободу,
а научиться жить так,
чтобы больше не слышать за спиной:
«Мэри Пикфорд? Вы арестованы».
Монолог Мари Фернандес
Опять это: «Мари Фернандес?»
Как будто звучит приговор, зашитый прямо в моё имя.
«Да, конечно», — отвечаю,
потому что отрицать бессмысленно:
они уже знают, кто я,
для чего приехали,
и что у них на меня есть.
«Приказано вас задержать — за ограбление, нападение…»
Ну да, не за цветы же и улыбки.
Руки за голову, стоять у машины.
Тело само делает всё по инструкции,
как будто уже выучило этот ритуал:
стой, молчи, не дёргайся.
Она представляется: Анжела Сэвадж, майор полиции.
Голос жёсткий, властный, уверенный.
Её мир прост: я — преступница,
она — закон.
Между нами — наручники и протокол.
«Сейчас обыщу, руки за спину, закую…»
Слова, как холодная вода.
Я смотрю на неё зло, почти с ненавистью.
Не потому что она хуже других,
а потому что она — лицо системы,
которая сейчас в очередной раз
закроет за мной дверь.
«Без адвоката я вам слова больше не скажу».
Пусть пишет себе в бумажках,
что я воспользовалась правом молчания.
Это единственное, чем я ещё могу управлять:
своими словами.
Раз уж свободы забрали —
оставлю себе хотя бы тишину.
Наручники врезаются в запястья.
Каждый щелчок — как метка:
ты не свободна,
ты под контролем.
«Без рук! Не хватайте! В машину сяду я сама».
Это звучит дерзко, раздражённо,
но на самом деле —
моя последняя попытка удержать хоть каплю достоинства.
Да, меня связали, да, вы везёте меня как преступницу,
но я не вещь.
Я сама могу сделать шаг, сама могу сесть.
И она отвечает спокойно:
«Я вас вообще не буду трогать…
Сядете — и мы поедем».
Спокойствие бесит ещё больше.
Ни крика, ни грубости,
ничего, за что можно было бы зацепиться,
чтобы разозлиться до конца.
Я сажусь в машину.
Ремень фиксирует меня к сиденью,
наручники тянут руки назад,
двигаться почти невозможно.
Перед глазами — спина копа.
Сильная, ровная спина человека,
который поедет домой после смены,
поужинает, посмотрит сериал,
ляжет спать.
А я поеду туда,
где решат: сколько лет моей жизни
будут зачёркнуты бетонными стенами.
Я молчу.
Не потому что стыдно —
стыд во мне давно стал чем‑то размытым.
Скорее — потому что устала оправдываться.
Каждый раз одна и та же песня:
«Обстоятельства, нужны были деньги,
не хотела, сорвалась…»
Правда в том,
что где-то по дороге я приняла:
так жить — проще, чем выбираться.
Один раз взяла чужое,
второй, третий…
Потом стало привычкой:
я и есть та, кого сейчас везут в участке фотографироваться
в профиль и анфас.
Я злюсь на неё, на систему, на себя.
Но больше всего — на это ощущение
полного бессилия.
Ремень впивается в плечо,
наручники жгут кожу,
а ты ничего не можешь изменить.
Впереди — допрос, адвокат, суд,
ещё одна камера, ещё один срок.
Я не знаю, выдержу ли быть «примерной»
или снова сорвусь.
Но сейчас, в эту секунду,
мне важно одно:
я хотя бы ушла без истерики,
без криков, без унижений.
Сдалась — да.
Но не встала на колени.
И молчание моё —
последний кусочек свободы,
который они пока ещё
не научились забирать.
Сергей Сырчин 02.12.2025 00:44 • Заявить о нарушении
Монолог Мэри Пикфорд
Стою, как она сказала: «Ни с места».
Странно, как быстро одно «Да» может перевернуть жизнь.
Ещё минуту назад я просто шла по улице,
а теперь — «арестантка», «подозреваемая во взломе и воровстве».
София Бикман… запомню это имя.
Говорит сурово, но без крика.
Вежливо, по закону, как в кино:
«У вас есть право молчать… адвокат… если нет денег… вам предоставят…»
Я слушаю — и всё будто не про меня.
Какой‑то текст, который она уже сотни раз повторяла другим.
«Понятно ли вам ваши права?»
Понятно ли мне, что моя жизнь сейчас остановилась
и дальше уже не я решаю, куда идти?
Я улыбаюсь. Кротко, глупо, по‑привычке.
Кажется, эта улыбка прилипла к лицу ещё в то время,
когда я верила, что если быть вежливой и тихой,
то беда как‑нибудь пройдёт мимо.
Она не прошла.
Холод металла на запястьях —
ощущение, которое не спутаешь ни с чем.
Теперь мои руки принадлежат не мне:
сведены за спиной, зафиксированы,
каждое движение — через разрешение конвоя.
Я иду, глядя вниз,
на тротуар, на асфальт, на чужие ботинки.
В груди — пустота и тяжесть одновременно.
Зачем я во всё это влезла?
На каком шаге можно было повернуть не туда?
Сейчас я сяду в эту машину,
за мной захлопнется дверь,
и мир сузится до узкого пространства салона,
до взгляда в спинку сиденья,
до мыслей, от которых никуда не уйти.
Они говорят: «Если суд не установит вину — вас освободят».
Но я знаю правду.
Я знаю, что делала.
Знаю, что не случайность, не ошибка,
что не в первый раз переступила через закон.
Меня ждёт суд.
Потом, скорее всего, тюрьма.
Адвокат будет говорить за меня,
торговаться сроками, формулировками,
рассказывать про трудное детство, обстоятельства, «сбилась с пути».
Но внутри‑то я знаю:
путь я выбрала сама.
Говорят, в тюрьме можно «исправиться»,
вести себя хорошо,
получить условно-досрочное, выйти раньше.
Наверное, я буду стараться быть «примерной заключённой».
А что мне ещё остаётся?
Я не кричу, не рвусь, не дерусь.
Сдаюсь спокойно, без сопротивления.
Не потому что не умею сопротивляться,
а потому что понимаю:
сейчас это уже не драка на жизни и смерти,
это расплата.
Полицейская держит меня за локоть,
контролирует каждый шаг.
А я иду и думаю:
когда всё это началось?
С первой мелкой кражи?
С первой лжи?
С первого «прокатит, никто не узнает»?
Сейчас — узнали.
И если когда‑нибудь я снова выйду на улицу без наручников,
самым трудным будет не просто выйти на свободу,
а научиться жить так,
чтобы больше не слышать за спиной:
«Мэри Пикфорд? Вы арестованы».
Монолог Мари Фернандес
Опять это: «Мари Фернандес?»
Как будто звучит приговор, зашитый прямо в моё имя.
«Да, конечно», — отвечаю,
потому что отрицать бессмысленно:
они уже знают, кто я,
для чего приехали,
и что у них на меня есть.
«Приказано вас задержать — за ограбление, нападение…»
Ну да, не за цветы же и улыбки.
Руки за голову, стоять у машины.
Тело само делает всё по инструкции,
как будто уже выучило этот ритуал:
стой, молчи, не дёргайся.
Она представляется: Анжела Сэвадж, майор полиции.
Голос жёсткий, властный, уверенный.
Её мир прост: я — преступница,
она — закон.
Между нами — наручники и протокол.
«Сейчас обыщу, руки за спину, закую…»
Слова, как холодная вода.
Я смотрю на неё зло, почти с ненавистью.
Не потому что она хуже других,
а потому что она — лицо системы,
которая сейчас в очередной раз
закроет за мной дверь.
«Без адвоката я вам слова больше не скажу».
Пусть пишет себе в бумажках,
что я воспользовалась правом молчания.
Это единственное, чем я ещё могу управлять:
своими словами.
Раз уж свободы забрали —
оставлю себе хотя бы тишину.
Наручники врезаются в запястья.
Каждый щелчок — как метка:
ты не свободна,
ты под контролем.
«Без рук! Не хватайте! В машину сяду я сама».
Это звучит дерзко, раздражённо,
но на самом деле —
моя последняя попытка удержать хоть каплю достоинства.
Да, меня связали, да, вы везёте меня как преступницу,
но я не вещь.
Я сама могу сделать шаг, сама могу сесть.
И она отвечает спокойно:
«Я вас вообще не буду трогать…
Сядете — и мы поедем».
Спокойствие бесит ещё больше.
Ни крика, ни грубости,
ничего, за что можно было бы зацепиться,
чтобы разозлиться до конца.
Я сажусь в машину.
Ремень фиксирует меня к сиденью,
наручники тянут руки назад,
двигаться почти невозможно.
Перед глазами — спина копа.
Сильная, ровная спина человека,
который поедет домой после смены,
поужинает, посмотрит сериал,
ляжет спать.
А я поеду туда,
где решат: сколько лет моей жизни
будут зачёркнуты бетонными стенами.
Я молчу.
Не потому что стыдно —
стыд во мне давно стал чем‑то размытым.
Скорее — потому что устала оправдываться.
Каждый раз одна и та же песня:
«Обстоятельства, нужны были деньги,
не хотела, сорвалась…»
Правда в том,
что где-то по дороге я приняла:
так жить — проще, чем выбираться.
Один раз взяла чужое,
второй, третий…
Потом стало привычкой:
я и есть та, кого сейчас везут в участке фотографироваться
в профиль и анфас.
Я злюсь на неё, на систему, на себя.
Но больше всего — на это ощущение
полного бессилия.
Ремень впивается в плечо,
наручники жгут кожу,
а ты ничего не можешь изменить.
Впереди — допрос, адвокат, суд,
ещё одна камера, ещё один срок.
Я не знаю, выдержу ли быть «примерной»
или снова сорвусь.
Но сейчас, в эту секунду,
мне важно одно:
я хотя бы ушла без истерики,
без криков, без унижений.
Сдалась — да.
Но не встала на колени.
И молчание моё —
последний кусочек свободы,
который они пока ещё
не научились забирать.
Сергей Сырчин 02.12.2025 00:44 • Заявить о нарушении