Чистый понедельник О любви, вере и русской душе

 (По одноимённому рассказу И.А. Бунина, начало 20 века -1911-1912 годы, Москва)

 "близость героини и писателя, их особую одухотворенность, значительность и необычность сразу же отметила критика. Постепенно в литературоведении укореняется понятие "бунинские женщины", столь же яркое и определенное, как "тургеневские девушки". И подтверждением этого умозаключения, несомненно, служит сходство сюжетного завершения "Чистого понедельника" и одного из самых известных романов И. С. Тургенева - "Дворянского гнезда".

 "Поэтому фраза: "Вот только в каких-нибудь северных монастырях осталась теперь эта Русь" - совершенно естественной возникает в устах героини. Она имеет в виду безвозвратно уходящее чувство достоинства, красоты, благости, по коим безмерно тоскует и надеется обрести их уже в монастырской жизни."

"Как мы увидели, вряд ли возможна однозначная трактовка "Чистого понедельника". Это произведение и о любви, и о красоте, и о долге человека, и о России, и о ее судьбе. Наверное, поэтому он был самым любимым рассказом Бунина, лучшим, по его словам, из того, что им было написано, за создание которого он благодарил Бога..."


Михайлова Мария Викторовна - профессор МГУ (кафедра русской литературы ХХ века), доктор филологических наук
 

 
 

1.
Кончался  серый  зимний день 
В столичной вечной суете,
И ночи новая ступень
Вставала в павшей темноте...
               
Качался  по ветру  фонарь,
Даря бездумно  свет и  тень..
Спешил  на  колокол  звонарь -
Кончался  зимний  день.

И  весь бесчисленный  народ
Бежал  от  рабства  и  забот,
Несясь  потоком  кто  куда...
И ярко вспыхивала  вновь               
Другого  толка   суета -
Надежда,  жажда  на  любовь...
               
А  полный доверху трамвай
Отчаянно  то  визг,  то  лай
На мёрзлых  рельсах издавал
И  ловко  под  гору  нырял...

А звёзды  в  белых  проводах,
Зелёный испуская  свет,
Шипели, таяли в снегах,
Теряя свой безумный след...

Однако, должен здесь сказать,
Что в мире шёл  двадцатый век
И невозможно  было  знать,
Как страшен был его разбег...

Про лютый голод и войну,
Про боль и страх людей:
Делили все  судьбу  одну,
Смиряясь дружно с ней...

Безумно было то начало,
Штормами нас несло, качало:
Любого жизнь... легла  на  кон,
Где колокольный  долгий звон...
    
Тогда же и пришло кино!
Ах, можно ль было без него?!
Пусть вовсе даже не цветное,-
Великое для всех - "немое"!..

Мы благодарны были Богу -
И за железную дорогу!..
О как была она важна!
И как для всех нужна...

И каждый вечер в этот час
По зову сердца шёл приказ:
Я мчал на сером рысаке
Скорее к ней, к её руке...

Других не ведая забот
От Красных памятных ворот 
До Храма на Москва-реке, 
В тумане зимнем вдалеке...
    
Жила она напротив там
И глядя часто из окна,
Молилась на любимый Храм,
Когда была совсем одна...

Была загадочна, странна
И даже не понятна мне...
И не была мне, как жена,
Доступной в том вполне...

Но всё одно - я счастлив был
И каждый час боготворил,
Что с нею вместе проводил
И память свято ту хранил...

Богат, известен был отец...
Довольно знатен, как купец...
К тому же был весьма умён
И дочь отправил, наконец,
В Москву,где явь, не только сон...
   
Она читала много книг,
Пометки часто ставя в них...
Сонату Лунную, как надо,
Брала без лишнего надсада...

Всегда старательно играла
Той чудной музыки начало:
Оно не рвало, не кричало -
Сомнамбулически звучало...
               
В гостиной у неё стояли
В гранённых вазах иммортели
И по субботам их меняли,
Держа не более недели...

Там много места занимали
Диван турецкий, пианино...
Полы паркетные сияли -
Всё было стильно и едино...

Меня лишь только удивлял
Портрет писателя Толстого...
Зачем-то  здесь его босого
Известный мастер написал...
   
Я помню, как-то раз, в субботу,
С мороза к ней вбежал с цветами...
Прильнула, вдруг обняв руками
Ещё в дверях, тая заботу...

Лицом  с  улыбкой  окунулась
В бобровый модный воротник...
Мне не забыть тот славный  миг
И вдруг, очнувшись, отвернулась...

Старалась в университете -
Всегда историю учила...
Зачем? - Просил  её ответить...
«Зачем всё делается в свете?»,-
Смеясь, мне мудро говорила...

Я лучший вёз ей шоколад,
Подборки интересных книг
О жизни многих стран других, 
Познавших войн безумный ад

И видел, что азарт  возник,
Но тут же, ровно через миг...
Просила сесть  удобно в кресле,
Притом, не сняв пальто и, если
Вдруг что-то до меня читала, 
То так же дальше продолжала...

А были ей так очень нУжны
Те книги  или те же страны?..
Изысканные наши ужины, 
Цветы, концерты,  рестораны?..

Меж тем, она могла одна,-
В том слабость ей была дана,
Чтоб вкусно, с аппетитом съесть
Пирог, состряпанный, как надо...
Ухе отдать знатнейшей честь
Да фунту тёмного шоколада...
 
Сметанных рябчиков любила!...
Безмерно к ним благоволила...
Смеясь, при этом говорила:
«Как  людям  есть  не  надоело?»
И после так же вкусно ела:
По-русски, с пониманьем дела...

Любила в золоте чёрный агат,
Пушистый мех и заморские ткани:
Атлас расписной, как цветущий сад
И бархат, купленный в Туркестане...
2.
Я был простой и сердечный...
Любил пошутить, поболтать...
Она же всё в думах вечных -
О чём? - я не мог разгадать...

Мы молоды были, богаты, 
Заметны и ярки собой..
Красив был и я когда-то
Той южной своей красотой...

Бурлила в ней знаю точно,
Востока часть древней крови:
А губы так алы и сочны,
Как мех соболиный брови...
Глаза словно уголь черные...
Как будто совсем бездонные...
    ...........
Бывало, она в ресторане,
В табачном дыму хмелея,
Просила, чтоб пели цыгане
И как бы с того смелея,

С усмешкой их слушала томно...
И с чувством хотелось ей также петь, 
И в души не прячась легко смотреть...
Желанье в том видел огромное!..

Признаюсь, мне было того довольно,
Что запросто езжу я именно с той,
Что тянет меня так легко, невольно
Своей сногсшибательной красотой...
 
Что в санках я глажу мягкую шубку...
Под нею дыхание теплое слышу...
А коли ступает, то сладко так вижу 
Всю в кружеве нижнюю белую юбку...

На губы смотрю  её свежие, нежные,
Которые сам только что  целовал,
И вижу лишь счастье в том неизбежное,
Какого я раньше и не знавал...

Я помню: встречала меня на диване
В  атласном иль шёлковом одеянии...
Садился я возле совсем без огня...
Она... не  отталкивала  меня...

Искал её губы, она их давала...
Дышала порывисто и молчала...
Не произносила ни "да", ни "нет", -
Но тут же резко почти вставала,
Включая сверкающей люстры свет...


3.

А как-то собрались мы в ресторан...
Таков был обычный при встрече план...
Сперва в Метрополь, а после в Прагу,
Где нежную нам подавали навагу,

Икорку и «сёмушку», знатный балык...               
И Херес развязывал деве язык!..
Известный и вам, я знаю, проказник...
Какой же то был расчудесный праздник!...

"Ах,как же люблю я наше всё, - русское!..
До самого, тёмного, тёмного дна",-
Держа величаво рюмочку узкую, -
Взволнованно мне признавалась она...

И свет вдруг волшебный в тёмных глазах
Рождался при этом в нежданных слезах...
А после неспешно она продолжала,
Как будто старинную песнь напевала:
   
«В той очень далёкой от нас старине
Был город с названием Муром...
Как важен, как нужен сегодня он мне,
Заветным и тайным тем думам...

А в городе князь жил по имени Павел...
И славно, и мудро народом он правил...

Как Были люблю я о той старине!
О подвигах тех и о тяжкой вине...

Как дорог он мне, Свято-Славный Князь!
Кольчуги его неразрывная вязь!..

И память о том во мне... Не во мгле,
Что жил и страдал он на русской земле...

Как Храмы люблю я, а в них иконы!..
С высот колокольных призывные звоны!..

И Пасху, и светлые в ней разговоры!..
И клироса слёзные дивные хоры -
 
О вечной борьбе и о вечной победе
Добра, а не Зла на всём белом свете!..»

А после, глазами  блестя, говорила:
«А  знаешь,  ещё  я  недавно  ходила
В Зачатьевский наш монастырь...
Представить не можешь, как радостно было!..
Как славно там пели Стихирь!..

А в Чудовом лучше того ещё было!..
Я прошлой  весною, на самой Страстной,
Туда очень часто одна приходила...
Душа будто знала, что он мне родной...

4.
Моё удивленье сменилось тревогой:
Что это с  ней  нынче?.. Постой:
И нежной была необычно дорогой,-
Как будто прощалась со мной?...

А возле подъезда она вдруг сказала:
"Жду  завтра вас поздно, часам к десяти...
В театре капустник, Василий  Качалов               
Просил непременно нам с вами придти..."

Постойте, вчера вы меня уверяли:
"Капустник в театре пошлее всего?…»
"Поверьте, с такою  надеждою звали...
Нельзя так расстроить его..."
     ..................
Желанье той встречи с ней  было огромно,
На лестнице десять часы били ровно...

Я дверь отворил: у неё всё сияло,
И громко соната в зале звучала...

Красивая лампа под абажуром
Её освещала в платье ажурном...

Томительно звуки сонаты лились...
Дверь хлопнула, - звуки оборвались...
       ...............
В театре всё было, как будто, обычно...
Актёры Париж представляли привычно...

Качалов с вином в хрустальном бокале,
Серьёзно канкан с Москвиным танцевали

И глядя сквозь дым папиросы на лица,
Качалов кричал: «Где она... Царь-девица?!..»

Она улыбалась и чокалась с ним,
Как с близким знакомым или родным...

Тут вдруг Сулержицкий к ней подскочил
И ловко на польку её пригласил...

Она засветилась: в глазах будто пламя!..
Пошла в своём танце меж стихшими нами,

Сверкая рубинами в кольцах, серьгами
И в платье роскошном маня кружевами,
 
Ловя на ходу восхищённые взгляды,
Не зная, не требуя большей награды!..

Свой взгляд  оторвав от хрустального дна
Вдруг крикнул Качалов: «Эй ты, - Сатана!

Кто будешь, красавец? Всё с ней тебя вижу?
Уж больно прекрасен, ты змей... Ненавижу»!..

5.
Дорогой молчала под светлой луною,
Склоняясь от лёгкой метели...
И вечные звёзды над нею и мною
На пару влюблённых глядели...

Ямщик осадил у подъезда коней...
Она вдруг мне тихо сказала:
«Его отпусти, ведь мороз всё сильней...»
А после... вдвоём поднимаемся к ней -
Такого ещё не бывало!..

Я снял с неё скользкую шубку от снега,
Она с волос сбросила мокрую шаль...
И вот, - поцелуев желанная нега!..
Того, кто не ведал те чувства, мне жаль...

И смуглые руки тянулись к объятью,
И падало на пол прекрасное платье,

И то, что луна всё в окошко смотрела -
Нам с милою вовсе и не было дела...

Наутро, склонившись, она мне сказала: 
"Я вечером нынче уеду домой...
Не провожай, - довезут до вокзала"
И мокрой от слёз прислонилась щекой...
Прости меня, милый...Я очень устала...

Я всё напишу, только ты не грусти,-
О нашей дальнейшей с тобою судьбе...
Как только приеду, - я тут же тебе
Отправлю письмо - лишь неделя в пути..."

Я встал, осторожно оделся и нежно
Коснулся волос лишь немыми губами...
И мысленно снов пожелав безмятежных,
На улицу вышел и шёл всё дворами...

Я долго шёл свежим и липнущим снегом:
Всё было спокойно, метель прекратилась...
С пекарен несло новой выпечкой, хлебом -
Я сердца не слышал... Оно и не билось...

Дошёл я до Иверской... Там, как знамение,
Пылали костры от зажжённых свечей...
И я, на растоптанный снег, на колени
Упал средь убогих и нищих людей...

Не помню, как долго я плакал сквозь ладан,
Не зная ещё, как жесток будет век...
И, вдруг, мне  старушка с несчастнейшим взглядом,
Сказала: «Не плачь же ты так - это грех!..»
             .......
Письмо получил я спустя две недели...
На улицах март, зазвенели капели:

«В Москву не вернусь: есть иная дорога...
Я выбрала путь не для жизни, - для Бога...

Ты больше меня не ищи и не жди...
Сам видишь ведь - разные наши пути...

Сперва - послушание, постриг потом...
Волнуюсь, но рада всё думать о том...

Ответ не пиши - боль сильна от разлуки,
Не продлевай нам сердечные муки»...

6.
Я выполнил просьбу и начал  спиваться
По всем кабакам, опускаясь безбожно...
А после, помалу всё ж стал оправляться,
Но жил так безрадостно и безнадёжно...

Спустя года два, перед самой войной,
Был светлый и солнечный вечер...
Такой же, как тот, очень памятный мой,  -
Счастливейшей нашей с ней встречи...

Извозчика взял и поехал в Собор...
Красиво и нежно пел девичий хор...
Я долго стоял не прося ни о чём,
Лишь глядя на золото старых икон...
И даже вздохнуть было боязно мне
В пустой русской церкви, в её тишине...

Потом по Ордынке я ездил всё шагом,
По улицам тёмным в сиреневом снеге
И плакал, и плакал, но в сладостной неге
И больше печаль не казалась мне адом...

И вот, у ворот Мариинской обители
Вдруг вижу: выносят хоругви, иконы...
За ними - монахини, Бога служители,
Хранящие истово божьи законы…

На них белый плат... Свечи ясны в огне..
Я зорко глядел, - то не чудилось мне!..
Одна из них пламя зачем-то закрыла
Рукою у ясно горящей свечи,
И темный свой взгляд на меня устремила...
Что видеть могла она в зимней ночи?...

Ужели узнала, ужель разглядела?...
И только окликнуть меня не посмела?..
Я вышел тихонько за церкви ограду, -
Вдруг сердце забилось... Как будто бы радо!..

И колокол пел, громким эхом звеня:
Знать, помнит! Знать, любит с того ещё дня!...
И молится свято, крест Божий творя...
За русскую душу, а с ней за меня...