Тропами постмодерна

Из цикла "Тропами постмодерна". Серия "Вообще ни о чём". Проект "Как жить дальше". Лекало.

"Нет у меня друзей! И никогда - по большому счёту - не было!"
Наконечников рубанул рукой жаркий июльский воздух, как бы подводя итог своему недолгому эмоциональному монологу, и широко улыбнулся, обнажив ряд не очень ровных, но, тем не менее, хорошо ухоженных зубов. Его скуластое лицо покрылась сеточкой мелких морщинок, которые так нравились почему-то представительницам прекрасного пола. Ираклий вообще обладал невероятной способностью увлечь любого собеседника и всегда был желанным гостем в самых разнообразных по составу компаниях. Его, можно сказать, любили все, но дамы при этом относились к Наконечникову с какой-то невероятной нежностью. "Дам" - девушек, женщин, подружек - в жизни Наконечникова случилось немало. Были и кратковременные "увлечения", и продолжительные "романы", яркие подчас настолько, что окружающих буквально затягивало в орбиту непростых, но увлекательных отношений Ираклия и его очередной избранницы. Всё закончилось с появлением в аскетичном холостяцком жилище Наконечникова домовитой хохотушки Калерии Олеговны. Несмотря на постоянную добрую улыбку на простоватом лице бывшей жительницы подмосковного Александрова, до переезда в тёплые края узнавшей куда лучше смрадную правду подмосковных электричек, нежели вечерний покойный уют перед стареньким телеэкраном в тесной комнате коммунального барака, Калерия Олеговна достаточно быстро завладела браздами управления немного безалаберной жизни свободолюбивого редактора заводской многотиражки. Закончились и посиделки с друзьями, и, конечно же, амурные похождения неугомонного ловеласа. Осталось единственное - еженедельный выезд на пляж с коллегами по отделу. Традиция. Святое, можно сказать. Сам Наконечников недалеко от ласкового моря родился и вырос. Уперев руки в бока, широко расставив крепкие ноги и сделавшись оттого похожим немного на морскую звезду, Ираклий коротко хохотнул и потянулся всем своим несколько коренастым, от природы мускулистым телом.
"Да ладно тебе!" - протянул Фёдор и утопил без малого до фильтра докуренную болгарскую сигарету в прибрежной гальке. Фёдора чаще звали "Фимыч", из-за неожиданного отчества - Трофимыч. Увалень Фёдор не обижался, и лишь слегка отмахивался, когда шутки и "подъелдыкивания" на предмет редкого имени давно пропавшего без вести отца, участника археологической экспедиции к предгорьям Тянь-Шаня, переходили грань отпущенного по времени и месту. Фимыч боготворил Наконечникова, считая его настоящим профессионалом в своём деле и слегка завидуя лёгкому характеру старшего товарища. Случались, понятное дело, и размоловки. Это ведь Фимыч познакомил Ираклия с Калерией Олеговной, недавно перебравшейся в их провинциально сонный южный городок, выбеленный щедрым черноморским солнцем. Необъяснимое очарование городских улочек, раздающих накопленное за день тепло припозднившимся парочкам юных влюблённых, даже у старожилов вызывало подчас слезливое умиление. Не для демонстрации, конечно. Тайком. "Про себя" - как принято было здесь уточнять.
Что же говорить о выросшей в постоянной грязи ненавистного захолустья вперемешку с грубыми ухаживаниями постоянно пьяных местных ухажёров Калерии! "Пришла пора - она влюбилась", сказал поэт, так и произошло, только влюбилась юная переселенка не только в пыльные перекрёстки под защитой тени обильно плодоносящих деревьев, но и в пронзительные чёрные глаза нового знакомого. В его невероятно обаятельные морщинки на осветлённом улыбкой лице. Фимыч переживал недолго - счастье наконец-то остепенившегося коллеги перевесило на чаше весов собственную неудачу. Не первую, надо отметить. Оттого легко переносимую. Привычную. "Не в первой же, в конце концов" - успокаивал себя Фёдор.
"Акула! " - вскрикнула неожиданно секретарша Пуговка и поджала под себя длинные красивые ноги. Пудель со смешным прозвищем Физраствор стал как угорелый носиться вдоль кромки воды, лая на ленивые волны.
"Какие здесь акулы, глупышка!" - парировал Наконечников.
"Дельфины то! Сейчас прогулочный пойдёт".
И верно - из-за желтоватой, как бы высохшей под пристальным вниманием здешнего солнца горы, напоминающей диковинного зверя, показался двухпалубный прогулочный катер "Композитор Сигизмунд Кац". Катер важно шёл вдоль берега, а столпившиеся у поручней верхней палубы, плохоразличимые на фоне слепящих бликов зеленоватой от водорослей воды пассажиры разглядывали нечто видимое им одним. И вдруг - дельфины! Один, второй, третий... Блестящие спины сверкали на солнце, олицетворяя собой торжество жизни - молодой, торжествующей, вольной... И вечной! А почему нет? На палубе заиграла музыка. Что-то из девяностых, невнятно знакомое... Про тот же пароход, про ту же музыку... Пуговка вспомнила городской парк, стеснительного однокурсника, его неловкие обьятия... "А ведь будь он тогда посмелее - всё сложилось бы совсем иначе" - подумала Пуговка и улыбнулась. "Детишек бы сейчас растили... Мальчика и девочку... Но - с другой стороны - Турция, Дубаи... Нет, всё к лучшему!" Пуговка встряхнула точёной головкой и непокорные пепельные волосы разлетелись по едва тронутым загаром плечам. Пуговка подставила лицо солнцу и медленно закрыла большие, чуть раскосые глаза.
Недалеко пропикало полдень городское радио. Передавали сводку погоды. Где-то за много тысяч километров от маленького пляжа шёл снег. Жителям предлагали оставаться дома и по-возможности отказаться от поездок на личном транспорте