***

Когда приду к тебе за лаской
(А это скоро – посчитай),
Ты не бери меня за лацкан
И мне нотаций не читай.

Ты лишь взгляни на мои губы,
Не стертые за эти дни –
И ради бога, коль не трудно,
Чтоб нам подольше быть одним.

Одним. Без слов. Без лишних жестов.
Только глазам смотреть в глаза…
И ты прижмешься, как невеста,
Взяв поседелые слова.

*    *     *
Пришли дыханье твоих слов
Такое беззащитное, живое,
Как будто вновь кино немое
Прокручиваю я среди ненужных снов.
Мы нервничаем, дергаемся, злимся
Лишь потому, что мы в толпе – одни,
Что звезды гасят улицы огни,
И некому, по совести, излиться.
Построить жизнь не каждому  дано,
Найти любовь – сильней желанья нету,
Но очень редко мы на этом свете
Умеем цепь замкнуть
                на нужное
                звено.
*  *   *
    

БАБЬЕ  ЛЕТО
Я стихи напишу не для праздника –
Для девчонки
                сумбурной,
                проказливой.
Не про небо стихи, не про полымя,
Просто вспомнил я годы школьные.
Под звонковье электроголосое
Ты пришла ко мне –
                диво-дивное –
Точно в небе, дождями сполоснутом,
Загорелись вдруг звездочки-льдинки.
Как расплавить мне их, растаять?
О, вопросов бессмысленный рой!
Ну когда ты, как птичья стая,
За далекой присядешь горой?
Остановишься, поутихнешь,
Дашь спокойно на все посмотреть?
…И летит по ветрам паутина –
Бабье лето.
               Последняя треть.
*   *   *
Пылает лист в своей предсмертной драме
С последним вздохом уходя в полет.
Прозрачен город мой осенними утрами,
И тает первый нежно-звонкий лед.
И небо голубое-голубое,
                моргая, поднимается от сна
Распахнут мир с улыбкой запоздалой,
И солнце греет – будто бы весна,
И заново мы видим жизни дали.
*   *   *
               


СОНЕТ

Я стал неинтересен сам себе…
Скажи, что может быть трагичным боле,
Когда в багрянце от душевной боли
Прикован к повседневности скале.

А жизнь ушла за дальний перевал,
Оставив дым, работу, равнодушье,
Хватающее горло до удушья, –
Ненужных дел ненужный караван.

Как жизнь ушла! Куда ушли надежды?
И все же хочется наперекор стыду
Хотя бы разик обмануть судьбу
С настойчивой решимостью невежды.

Но если честным быть с самим собой –
Не стоит и заигрывать с судьбой.

   *   *
У трускавецких кряжей – тишина,
Лишь только сок гудит в столетних жилах.
И как ни странно – все еще мы живы,
Хоть жизнь неимоверно тяжела.
Скользят в аллеях темных меж дубов
Бесплотных паненок изгибчивые тени…
И всюду стены, стены, стены, стены –
И в снах моих,
                и до, и после снов.
*   *   *
   

*    *    *
Ротонда Воронцовых…
Вот сюда заутре мчался Пушкин,
булыжнику скользя высоким каблуком,
и падал на колени у колен княгини.
Он ноги целовал.
Сквозь полотно как кожа губы жжет!
А губы кожу обжигают…
«Ах, Александр, нельзя, еще, мой милый,
                нельзя… еще…»
А море на рассвете так бездонно,
как юного чиновника глаза…
Княгиня и бранится, и мол;тся,
куда Браницкой подевалась гордость –
греховных поцелуев сладких горечь
и Пушкина несносные слова…
И нету моря, мужа, неба, бога –
есть мальчик, есть любовь
и клетка…
*    *    *
В над облаком повисшем самолете,
Борясь с дремотой недоспанных снов,
Вы, пальцы нежные, бестрепетно коснетесь
Исписанных в полуночье листков.
Они расскажут обо всем несказанном,
О странных ветрах, бьющихся   в ночи,
О том, как хочется побыть поближе к сказке,
Когда молчишь ты рядом… Как  молчишь! 
Сейчас ты далеко от наших снов –
Пронзает небо длинная дорога,
Но вспомни золото московских куполов
И май веселый семьдесят второго.
               
               

АПРЕЛЬСКИЙ ДОЖДЬ

Ворчливый дождь идет по крышам
И дышит в щелочки окна.
Рябые лужи еле слышно
Пускают пузыри со дна.

Как сто веков, давно прошедших,
Как сто веков, летящих вдаль,
Так вечны дождик сумасшедший
И бог, нажавший на педаль.

И дождь пролился, грязь смывая
С поблекших куполов Москвы,
А там, где ты глаза смыкаешь,
Там есть ручьи на мостовых?

И как в модерновом ансамбле
Сквозь перебор ударник бьет,
Так, темноту раскроив саблей,
Гром разрывает небосвод.

И ахнет небо, как при родах,
Сквозь боль неся на свет весну,
Чтобы прилюдно, принародно
Свой плод в листочки завернуть.

…Когда протрешь глаза и окна,
Оставив теплый сна карман,
То сердце вздрогнет, сердце охнет,
И рухнет
                в зелени
                капкан.
   

*   *   *
Улыбка может обжигать Сахарою,
А может холодить морозным инеем.
Улыбки есть слащаво-сахарные,
А есть такие нежные и милые.
Улыбка может быть приветливой и дружеской,
Хорошей быть, приятной, сметливой,
Есть неуклюжая и даже грузная.
… Но у тебя одной такая светлая.

*    *    *
Мы пришли и ушли,
Словно искры в туманном рассвете.
Мы учились всему. Нас учли
В статбюро невеселого детства.
Но пройдя сквозь обыденный быт
И стоя в годов сердцевине,
Я боюсь
          после смерти
                забыть
Больше жизни мне нужное имя.
*    *    *
На фотографии – не ты!
Кусок глянцованной бумаги
Убил прекрасные черты,
Представил Золушкой чумазой.
На фотографии – не ты…
На фотографии  не ты.
Ты – в лунном блеске сеновала,
Ты – в сне ожившие мечты,
Ты – все, что ты мне не сказала.
На фотографии – не ты!
               

 

*    *    *
Я не боялся  в жизни нечего.
Нет, одного – тобой быть нелюбимым.
Так паутины тень неуловима
На быстрой ряби струйки ключевой.

Ты – женщина. Ты – радость и печаль.
В твоих глазах – сиянье полумира.
Хоть говорят: «Не сотвори кумира!»,
Но ты – мой бог, начало всех начал.

И как язычник, в жертвенник горящий
Вложу я все, что так хотел иметь,
Что смог суметь и что не смог суметь –
Чтоб ты со мной была в разлуке предстоящей.

Как мало мы с тобой набрали сладких дней,
Как мало писем в счастье мы послали,
Как мало мы детей наших ласкали,
Как мало нам осталось стать родней!

Прости, любовь, слова эти не к месту,
Но впереди, увы, не многие лет; –
Мне главное – пускай летят года –
Что рядом есть жена дороже, чем в невестах.               

*    *    *



   

*    *    *
Я вновь пишу тебе письмо
Валторн торжественным звучаньем.
К тебе – мои воспоминанья –
Другого в жизни – не дано.

У этих стен, дышащих старостью,
Пропитанных дождем и душами,
К инфаркту времени прислушиваясь,
Отброшу глупости и странности.

Твой странный, страдный, с белой ленью
Удрал за грань, за пол-Земли –
Услышать – голос твой звенит ,
Опять мечтать обнять твои колени.

Одна луна над мною и тобой
И тыщи верст – любовный треугольник.
Без чешуи словес как сердце голо –
Неправда – боль, и правда – тоже боль…

Простите мне, любимые глаза,
Мою мечту – пройтись опять по пьяцца,
Где хочется и плакать, и смеяться,
И сердце дрогнет – счастья полоса.



*    *    *
 


               

КОЛОМЕНСКОЕ

1

За окном коробк;-небоскребики
(и в такой ты желаешь попасть?!),
эти домики – словно гробики,
но – поставленные на-попа!

А под утренним солнцем звонким –
только-только глаза протер –
из-за серых коробок зловонных
поднимается к небу шатер. 

Еле виден он – далековато…
Здесь ходьбы часа полтора.
Облака распоров как вату,
он в окно мне глядит с утра.

Это церковь в селе Коломенском –
древность старая, мохом поросшая –
над Москва-рекою, над холмиком
встала вдруг, словно радуга росная.

Близ нее – тишина неположенная
поднимается к облакам…
Я сюда прихожу паломником
прикоснуться ладонью к векам.

И тогда проходит изломанность,
и уносят ее ветра…
…И глядит мне в окно Коломенское, 
как коломенская верста…
   

 
2

Звенит гармония Коломенского,
Как устремленный в небо зов,
Как гордость силы неизломанной
Мечами кр;щенных годов.

И возле стен, веками крошенных,
Поправ архитектурный стиль,
В себе оставлю лишь хорошее,
А за плохое – ты прости.

И пережившее столетья
Стоит над кручей Вознесенье,
Как отрицание старенья,
Как символ мира и спасения.

Здесь высказать легко неск;занное
О несказ;нной красоте
И лишь по сердцу, без подсказки,
Пройти по стенам к высоте.

Что могут передать буклеты
О тяге к небу из оков? – 
В зенит нацелена ракета.
Ракета надцатых веков.

И возле стен, веками крошенных,
Поправ архитектурный стиль,
В себе оставлю лишь хорошее,
А за плохое – ты прости.

               


3
В Коломенском молчат времен колокола.
Кирпич щербатый замкнут и невесел.
Здесь пусто.
                Только чудотворец Николай
С надвратья смотрит на вихренье ветра.
И колокольня рвется в небеса,
И кажется, что гулким звоном распят,
В нее взойду –
                и сразу к тебе –
                сам
Я прилечу, и ночь твою украшу.
Полночный бред прости, любовь моя,
Но сердцу больно в этой тесной клетке:
В Коломенском ты гладила меня
В начале исцелованного лета               

*  *  *
В письме ты пишешь, что ты – невозможна,
А голос услышать – нету возможности:
Ведь телефона холодная трубка
Его передаст приближенно и грубо.
Средь вешней капели, весенних потоков
Живу я без Лады и милых упреков.
И их не хватает. Без них беспокойно.
В разлуке опасны привычка, покорность.
И километры, и реки меж нами
Мы можем стереть и сотрем письменами.
Обнимем друг друга ладошками строчек
И станет теплее бессонною ночью.
В листочках я чувствую рук теплоту,
И голос любимый, и рук немоту
   


*  *  *

Чужой огонь не греет в темноте,
Чужая жизнь проходит не касаясь,
Чужим устам откажешь в теплоте,
В чужих руках любви не оказалось…

Когда смотрю в ненужные глаза,
Где лишь зрачков бестрепетная ясность, – 
Как на собрании: кто – против, а кто – за, –   
Тогда так ощущаешь жажду ласки

Твоей руки, и губ, и глаз, волос…
Как обожженной кожей ищешь влаги,
Так среди тыщ ненужнейших голов
Ищу в толпе я безнадежно Ладу.

А мысль мчится к той, кто спит одна,
И, пол-Европы разрывая в клочья,
К тебе придет сквозь щелочку окна
И будит непонятно среди ночи.

В чужих руках любви не оказалось,
Чужим устам откажешь в теплоте,
Чужая жизнь проходит не касаясь,
Чужой огонь не греет в темноте.


*  *  *



               

*  *  *
Рось, Росинка и Росава,
Вы пришли из тьмы веков,
Словно волосы красавиц,
Словно руки среди снов.

Сны… Провалы в бесконечность.
И смешались в них, смеясь,
И волос твоих колечки,
И бурлящая струя.

Ты поймешь меня наверное:
Ближе осень, не весна…
Присягнул тебе на верность
Жаль на жизнь, не на века.

Стать волхвом бы и волшебником,
Чтобы снять морщинок груз,
Чтоб сединочку последнюю
Вырвать, точно это грусть.

Я хотел бы жить столетия
У твоих манящих губ,
Чтоб пришло к тебе бессмертие –
Сердца в сердце тихий стук.

…У таких негромких речек
Постигаешь навсегда:
Утекают в даль и в вечность
Нежность, шепот и вода…               

*  *  *

   



БАЛЬЗАКОВСКИЙ ВОЗРАСТ

Бальзаковский возраст –
Пора анонимок!
А сердце – как возглас,
Рентгеновский снимок…

За словом, за взглядом
Увидеть несложно
Навед;енный  глянец,
Наветную ложность.

Всю жизнь ненавижу
Болтливых соседок –
Куриную живость
Засранных насестов.

А сердцу… А сердцу, ну много ли надо? –   
Чтоб мысль – как бритва,
Чтоб жизнь стала адом
С разорванным ритмом?

Ведь сердце и гордость
Так просто ранимы:
Бальзаковский возраст,
Пора анонимок…
 

*  *  *

               

               
САЛОН НОВОБРАЧНЫХ

Меня не впустили в «Салон новобрачных»,
сказали: «Пардон, приглашения нет…»
Не посмотрели
                на костюм полуфрачный
и на наличие
                отличных манер.
Выходит,
         я вовсе
не новобрачный,
и отбракован
             нелепо и глупо,
как полуслепой хромой новобранец,
как музыкант,
            не имеющий слуха!
Но ведь для меня
       ночь
каждая –
новая!
Ведь блеска глаз
                года
                не касаются!
И приходишь ко мне снова ты –
из всех красавиц –
                прераскрасавица!
Мне наплевать,
           что меня не пустили –
подумаешь,
                тоже,
                циркулярная вошь –

одни лишь глаза твои
              только б
                простили
случайно тебе
                причиненную боль.
И я скажу
        в полуночное небо,
где отблеск глаз твоих –
           в звездных лучах:
«Нет женщины
                лучше
                женч;ны,
                нету –
что снится в моих одиноческих  снах.»

*  *  *
Волны бродят по берегу
Красивые, тонкие,
Как шампанское, бережно
Заливают бетонку.

И вскипает, и кружится
Моря плоть вековая –
Не брюссельское кружево –
Пена вечно живая.

Я глажу моря плоть
Большую и податливую.
Уходит море в ночь.
Чужую. Неподаренную. 
 
*  *  *
               


АУ!

Как аукнется, так и откликнется
в затаенном сердце любви…
Свет луны на лице запрокинутом
точно отблеск счастья лови.
Коли на сердце мне невесело,
я в глаза твои засмотрюсь, –
и приди ты ко мне невестою
поцелуем отбросить грусть.
Если ж рядом ты – и далекая,
будто зябнущий тихий лист –
я рассвет призываю за окнами
и кричу я:   «Ау! Отзовись!»
Счастье вздрогнет, смеясь, в глаза кинется
не боясь сомнений любых.
…Как аукнется, так и откликнется
в затаенном сердце любви!