ВЗОР. Отрывок

ВЗОР

Пятикнижие

Книга вторая

Прочитал, и знобкий холодок пробежал по спине: именно по этой греховной формуле складывалась вся моя жизнь! При рождении, как и всякому смертному, Бог дал мне радостные, осененные добром начала. Та творческая радость, которую впервые я испытал при чтении стихов из ветхой пушкинской книги, возникла, я в том уверен, из добрых небесных начал. Смею предположить, что ключ сей забил бы с гораздо большей силой, ежели бы в душе моей хоть слабым костерком горела вера в Создателя. Однако Бога в душе не оказалось. Более того, заняла место Его атеистическая комсомольская настырность, а потом государственные идееслужители быстро-быстренько, без заботы о красоте и гармонии, возложили там друг на дружку грубо отесанные глыбы социалистических небылиц.

Не все мои однокашники в них верили. Они и Бога не признавали, но над советскими нормами бытия едко посмеивались и жить по ним никак не хотели. Скажем, выпивали на вечеринках и на танцах, курили, умели маты загибать многоэтажные. В школьные годы я себе такого не позволял; считал советские идеи превыше всего; в то время, по всей видимости, шибко мне нравилось быть первым “в быту и в учебе” и слышать о себе хвалебные учительские слова.

Как я уже говорил, идеологические глыбины приняли в моей душе образ какого-то гигант-ского идолища, которое всё больше и больше подчиняло себе чистый творческий источник и вскоре заняло всё серединное пространство, оттеснив живые ключи от себя подальше. И в этом идолопоклонстве я пытался черпать живые силы для себя, даже не задумываясь о том, что служение такое не прибавляло сил, а выматывало и те, что пробивались в мою душу.

Попервости выручало вино: и веселости прибавляло, и бодрости, и веру поддерживало в неизбежные будущие успехи. Вскоре, правда, и тут обнаружилось, что и дары, и суления были какими-то неправдоподобными, призрачно-дымчатыми. Еще хуже идолища вино отбирало и время, и силы, да еще и немалые непрятности прибивало к моему берегу мутной волной. В семье, в работе, в отношениях с приятелями, в настроении, в творчестве — везде завязывались несуразные осложнения; приходилось скороспело ставить заслоны своим увеселительным увлечениям.

Но “за неповиновение души Богу явилось неповиновение тела душе”. Влечение к вину смывало мои заслоны с такой же легкостью, с какой весенний говорливый ручей сносит палочки и щепочки немудреных детских запруд. Каждый день до прихода домой я успевал взбодриться так, что мне и до сих пор стыдно вспоминать, с каким горем в глазах встречала меня в дверях жена. А ведь тогда был уже у меня и сын, ничуть не лишней была бы моя помощь дома...

А между тем, помощь вскоре понадобилась мне самому. Беззаботная веселость сменилась беспросветной угрюмостью, отвратительными депрессиями, синдромами, болезнью страха, наплывы которой становились всё чаще и чаще. Страх являлся из ничего, в любую минуту, превращался в непомерно ужасного великана, вон гнал из дома, из самого себя, измучивал до невозможности.

Вот тогда-то, в первый раз в жизни, вошел я в Божий храм, вошел неловко, испуганно, воровато. Стал приходить каждый день, ставил свечки, молился, как умел, — и беда отступила. Потом я снова отходил от Бога и снова шел к Нему, с очередным приступом болезни. Впрочем, путь мой к вере — особая тема, и об этом, Бог даст, я еще расскажу, а пока задача у меня другая — и простая, и невероятно трудная: перед тем, как продолжить исследование, мне не то что надо, мне просто необходимо раскаяться во всех грехах моих, а их за шестьдесят лет накопилось невероятно много. Этот-то неподъемный груз и гнетет, пригибает меня безмерно...

Конечно, не вина моя в том, что появился я на свет в глухом речном городишке, где боялись проходить мимо церкви, прятали иконы в глубине сундуков, не только не крестили малышей, но и само имя Божье вслух не произносили, но я все же возьму и эту вину на себя, поскольку в безверном времени том жили самые близкие мне люди — отец, мать, родные, которых я любил, как умел, и у которых чему-нибудь да научился. Многие из них не смогли понять причастности своей к общему величайшему русскому греху, не осенён был их разум таким пониманием, а потому я, наследник их, прошу прощения у Вседержителя, Творца неба и земли, за жизнь их слепую и безвольную, предельно покорную гибельной воле разрушителей Святого Храма Христова. Прости и меня, Господи, за то, что пытаюсь возложить на себя не свою ношу и тешу себя надеждой хоть чем-то облегчить участь дорогих мне людей на будущем Суде, которого не удастся избежать ни одному из нас.

Вот это, пожалуй, единственное мое моление, в котором раскаиваюсь я не столько за свои, сколько за грехи близких мне людей; все остальные просьбы — только за себя, только по поводу лично моих прегрешений.

Никто, кроме меня , не виноват, что и я , словно в подражание моим сородичам, с великой легкостью уверовал в то, что никакого Бога на свете не существует. Не то чтобы кто-то с неопровержимой убедительностью доказал мне всю абсурдность Божественного бытия. Напротив, меня устроило самое примитивное объяснение: вера во всемогущее существо зародилось в темном, невежественном сознании первобытных людей, почти ничего не знающих о мире.

Безусловно, всё так могло и быть, но почему-то в голову не приходили даже простейшие сомнения. С появления мысли о Боге в допотопном сознании прошли тысячи и даже миллионы лет1,

1 Летоисчисления я пока придерживаюсь здесь устаревше-научного; гораздо убедительнее новые идеи, впрочем, не идеи даже, а методы подсчета времени.

человек основательно продвинулся в изучении мира, а верующих на Земле меньше не стало! Показательно, что верили в Бога не одни только невежи; много среди поклонников Вселенского Разума было людей в высшей степени гениальных — Леонардо да Винчи, Бах, Ньютон, Кант, Гегель, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Достоевский, Менделеев, Вернадский, Ильин, Лосев и бесконечные сотни других. Людей невежественных, отсталых, упорно верующих в несуществующего Бога, можно было бы только пожалеть, посочувствовать их горю. И только. Но почему же тогда с такой жестокостью обрушивалось на них государство, ломая церкви, превращая их в склады и в клубы, преследуя верующих и издеваясь над их беспомомощными святынями? Ведь так поступают только с тем врагом, который значительно сильнее и легко может выиграть битву. Так что же, вера в Создателя могущественнее веры в создание социализма?

Стыдно мне сейчас за ту юношескую нелюбознательность, за недобросовестную слепоту при молодом остром зрении. Стыдно вдвойне и втройне, поскольку в предельной глубине души ощущал я себя пусть и тайно, но все-таки “пророком пушкинского толка”, и, пожалуй, даже больше, чем пророком, поскольку замахивался не только на обличение общественных пороков и язв, но и на полное их устранение, на перерождение омещаненного и душевно замшелого советского человека. Прости меня, Вседержитель, за глухоту к настоятельным призывам Истины. Прости за смешные воспарения моей безудержной гордыни, мифические приливы убежденности в свои силы, которые оказались лишь ожиданием не поднявшихся, не вознесшихся душевных волн. Прости, Создатель, за эти давние и до сих пор не исповеданные грехи.

Чтобы усомниться в истинности атеистических утверждений, мне достаточно было уяснить жестокость и несправедливость, которыми не брезговало тогдашнее государство в неоправданно непримиримом борении с верующими. Казалось бы, и повод был. Кому мешала церковь, та самая, что стояла напротив “Власти труда”? Никогда не гудела колоколами (давно по приказу местных Советов сняты были); даже в великие христианские праздники не переполнялась молящимся людом (люд просказльзывал в храм незаметным мышиным промельком); вот только сверкающими звездчатыми куполами глаза чинушам колола да непривычным запахом ладана издалека нюх раздражала. Но и этого было достаточно, чтобы явно по указке сверху город-ская газета наша воспалилась гневом потив церкви и ее прихожан. Она и меня к гневу приобщила: “Сколько же можно народ несознательный дурить, быть помехой новому строю!”

Вот и засомневаться бы мне в те времена: можно ли силком заставить верующих не верить, а социализм таким манером освободить от очередной помехи. Да вот ведь наваждение! — в закрытии храмов и тех, и предыдущих лет не видел я ни малейшего насилия. Мешать стали строительству новой жизни, выращиванию нового человека, стало быть, убирать с дороги надобно. В мудрую волю Страны Советов я веровал почти с пеленок. Да и что там я, полудеревенский пиит и писака, когда могучий гений Маяковского, бросивший свое убийственное “Нате!” омещанившемуся старому миру, добровольно пошел революционноой власти в услужение:

Жезлом
правит,
чтоб вправо
шел.
Пойду
направо.
Очень хорошо...

Хорошо-то хорошо, да только, как вышло, ничего не было в том хорошего! Новый “бог”, а точнее — очередной неоязыческий кумир, идол, всеми своими сатанинскими чарами требовал от своих поклонников разрушения прежнего Бога, полного себе послушания, полного доверия, полного бездумия относительно истинности новой большевистской веры. Он, этот вознесшийся над Русью идол и кумир, чтоб в истинности его никто не засомневался, лихо уворовал у настоящего Бога все Заповеди Его, все житейские Законы, чуть подправил их под рукотворный рай земной — коммунизм и за свои собственные выдал. Авось темный люд не разберется. Увы, и тёмные, и светлые люди не разобрались. Шли налево, шли направо по милицейскому жезлу большевистской верхушки и давали лишь одну оценку общему походу: “Оч-чень хорошо!”

Прямо-таки столкнулся я тогда с неистиной лоб в лоб, но не признал ее, даже не подумал, что это и есть самая настоящая сатанинская ложь. И за это мое недомыслие, готовность видеть не то, что есть, а то, что идольской власти хотелось, за страшное в своем невежестве богохульство мое, за искреннее услужение предательски обманному кумиру, за подчинение своих устремлений его бездуховной и бесчеловеческой воле — прости, прости меня, Господи, прости, если сможешь... Горько сейчас нести те ошибки в себе, но исправить их уже нельзя, время упущено, и одно лишь остается — надеяться на непостижимую милость Твою, Вседержитель, Триединый и Вечный Бог Благодатный. Прими вызревшее, выболевшее в сердце раскаяние в бездумных делах моих...

(Частично книги "ВЗОРА" опубликованы в Проза.Ру).